Что именно собирается он предпринять – Клодт не сказал, но по его тону я поняла, что в случае следующей моей попытки «помутить воду» мне придется давать объяснения уже не ему, а полиции.
Да-а, с этим вкрадчиво-доброжелательным нацистом лучше не связываться (то же самое сказал мне позднее и Сашко, которого однажды по наущению хозяина уже «поучили» в полиции «уму-разуму»). Он – не Шмидт, что способен орать по любому поводу до посинения и в горячке запросто заехать кому-либо в ухо, но который считает ниже своего достоинства связываться с полицией.
Вот так-то… Оказывается, даже и нашего придурошного Адольфа-второго можно еще за что-то уважать. Как говорится, все познается в сравнении."
"Вечером, когда мы с Галей возвращались с поля и я вполуха слушала и не слышала, что она там сплетничала мне про Ольгу, вдруг увидели неторопливо прогуливающуюся невдалеке пару. Два английских пленных с Молкерая (один из них – тот, чернявый, похожий на жука, что приходил весной с поручением от Альберта) выжидательно посматривали на дорогу.
Я догадалась, что они увидели, как я прихожу каждое утро в усадьбу Клодта, не понимают, в чем тут дело, и решили все выяснить. Так и есть.
– Гутен абенд, – приветливо улыбнулся «Жук» и поинтересовался: – Разве вы работаете теперь здесь? Но почему? И как долго это продлится?
После неприятного разговора с Клодтом настроение у меня было «ниже среднего», и я только и ответила, что да – должна работать пока тут, а как долго – не знаю.
Возможно, Шмидт отзовет обратно уже завтра, а может, через месяц. Они оба заулыбались, закивали. Мол, надо же, как интересно! Мол, теперь нам часто – хочешь не хочешь – предстоит встречаться, ведь Молкерай граничит с усадьбой Клодта… Что-то уж больно многозначительными показались мне эти их взгляды и улыбки.
От Грозз-Кребса шла по пустынной дороге в одиночестве и неспеша. Вечер опустился тихий и какой-то необыкновенно умиротворенный. Небо на западе полыхало золотыми и алыми закатными красками, а на востоке густая голубизна купола постепенно заменилась легкой зеленовато-серебристой рябью.
Задувавший днем сильный ветер – такой, что разлетались некоторые услоны, – теперь утих, и кругом царила чуткая тишина. И вдруг в этой, словно бы первозданной тишине мне явственно послышался далекий – очень далекий, тяжелый, перекатный гул. Подобный тому, как если бы рушилась где-то каменная лавина с гор.
