Ох, как тяжко думать об этом. Как тяжко… Одна только отрада, что ведь и лагеря эти – не где-то на чужбине, а на своей, русской земле.
Галя с Ольгой ставили снопы рядом, когда жнейка удалялась на противоположный край поля, поочередно бегали в расположенный поблизости хозяйский сад, откуда приносили в бездонных карманах своих «спидниц» яблоки и еще незрелые твердокаменные груши, которые мы и ели сообща. Когда Гали и Ольги поблизости не было, Сашко, смущаясь и краснея, читал мне свои стихи, что начал писать еще с пятого класса.
Я тоже прочла ему несколько своих творений, которые Сашко сдержанно похвалил.
Так продолжалось первые два дня. А сегодня дело круто изменилось. На поле выехала еще одна жнейка, на которую взгромоздился сам господин Клодт. Соответственно, появились «на горизонте» и новые работные люди – три польки – фольксдейтчихи – фрау Клемке, фрау Штекманн и фрау Камильски. Все трое – отвратительнейшие особы, но все-таки самая «примечательная» из них – фрау Клемке. Сморщенная, как печеное яблоко, и тощая, как высохшая щепка, с острым, словно бы постоянно принюхивающимся к чему-то носом, с маленькими, колюче-недоверчивыми, неопределенного цвета глазками, с тонкими кривыми ногами и с цепкими, в черных дырявых перчатках руками – портрет поистине «замечательный».
Вторая – фрау Штекманн – под стать ей. Кривая на один глаз, с гнилыми, черными зубами, не в меру суетливая и крикливая. Компанию завершает шлепоносая, с отставленным задом фрау Камильски – та самая, известная всей округе своей любвеобильностью фрау, что так обожает прохаживаться вечерами возле Молкерая, перед английскими пленными.
Все трое – преданные патриотки Дейтчланда, подхалимки и явные панские осведомительницы. Нас, «восточников», без конца понукают, «лоськают», при этом всем своим видом показывают, как они презирают пришельцев из «красной» России. Слышать это «лось!» от тех, кто в своих правах недалеко ушли от нас, «восточников», и являются, по сути дела, такими же униженными рабами, здорово выводило из себя, и я дважды не выдержала, попыталась поставить зарвавшихся «немок из народа» на место.
Но достигла только того, что фрау Штекманн и фрау Клемке во время фестбы наговорили про меня хозяину какую-то гадость. После работы Клодт остановил меня и с добродушной, даже с доброжелательной улыбкой на лице и с крайней неприязненностью во взгляде тихим голосом посоветовал мне впредь вести себя хорошо и не мутить среди его рабочих воду. Иначе… иначе он будет вынужден принять «особые меры».
