Стало быть, она здесь давно и почти даже профессионально.
Ещё две кровати пусты. Матрацы на них скручены в рулоны.
И на четвертой кровати у окна я узнала свою мать. Пока только по медным волосам. Лицо было обезображено, глаза, обведенные фиолетовыми кругами, наверняка, заплыли и вряд ли откроются ближайшие пару дней. На шее фиксатор. Руки со сломанными ногтями, под которыми грязь, лежали на животе – одна ниже другой. Рядом капельница.
Собственные глаза перестали видеть мир четким. Из-за пленки сдерживаемых слез всё расплывалось.
Картинка потеряла четкость, когда я, подцепив стул, стоящий у пустой кровати, подтащила его поближе к матери и села, продолжая неотрывно на нее смотреть.
Глубокий вдох, чтобы успокоиться, сотряс плечи и ударил по носу запахами лекарств и хлорки.
– Ты Валера? – спросила неожиданно женщина со сканвордом.
– Нет, – ответила ей, не оборачиваясь.
Потянула руку к матери и коснулась её пальцев. Мама поморщилась во сне, словно мои прикосновения сделали ей больно.
Одернула руку, боясь, что это действительно так.
– Просто она звала какую-то или какого-то Валеру… – продолжала свой монолог женщина за спиной. – А ты кто ей?
– Дочь, – ответила я, всё так же, не планируя к ней поворачиваться.
Может, сама поймёт, что сейчас не лучшее для разговоров время?
– И куда ты смотрела, дочь, пока из твоей матери делали отбивную? – укоризненно вопросила женщина со сломанной ногой.
– Вы… Не могли бы вы… – сделала я глубокий вдох. Закрыла глаза. Соленые горячие капли сорвались по щекам.
– … помолчать.
– Хабалка! – гневно бросила мне женщина в спину, но уже значительно тише. А затем продолжила бубнить себе под нос. – Понавыходят замуж за алкашей, понарожают выродков, а они потом ещё права качают…
Сжимая кулаки, собрав всё терпение, что во мне есть, ждала, когда она заткнется.
Ещё пара фраз о беспризорниках, и она, наконец, умолкла.
В палате снова воцарилось молчание и тишина.
Глядя на маму, пыталась сообразить, чем и как он её бил. Похоже, в этот раз всем и как умел. Потому что дело впервые дошло до реанимации.
Раньше она тоже попадала в палаты и мне приходилось жить в личном аду, готовя для отчима завтраки, обеды и ужины, чтобы затем прятаться от него в шкафу или под кроватью, когда он приходил с работы поздно вечером в нетрезвом состоянии."
"Так происходило, обычно, день-два. Затем он трезвел и до него, наконец, доходила глубина совершенного проступка. Он понимал, что если мама заявит, то последствий ему не избежать. Улики налицо.
