Какая же все это дрянь…
* * *Противно думать, что за эту шикарную палату, в которой я сейчас лежу, и то наверняка заплатил он. Сейчас просто нет сил бодаться, что-то выяснять, переселяться. Просто совсем нет. Даю себе зарок, что узнаю стоимость моего пребывания здесь и как только у меня самой появятся хоть какие-то деньги, верну Саше всю сумму. Нас ничего не связывало и не связывает? Пусть так будет и дальше.
— Ладно, пойду я, — Любка поднимается. — Будут новости — сообщу. А ты тут, мать, не грусти.
Держи хвост морковкой и все такое.
— Буду держать.
— Ну и молодец. А на этого говнюка с литературной фамилией — наплюй. Моя бы воля, с каким бы я ему удовольствием башку открутила… Эх…
Любка выкатывается, и практически сразу после медсестра приносит мне Даньку. Его пока что держат отдельно от меня. Как сказал врач — и чтобы мне дать возможность немного оклематься, подлечиться и вообще прийти в себя, и чтобы его без помех обследовать. Все-таки родился он раньше срока и пережил вместе со мной многое.
Но он у меня молодец. Вон как сосет энергично, только причмокивает и жмурится. Будет большой, сильный и смелый. Весь в… В меня, черт побери!
За то время, что меня держат в больнице, в моей палате ежедневно появляется Любка (иногда вместе с Сенцовым, что мне очень нравится), через день, а иногда чаще приходит Сева Гарлицкий — каждый раз с цветами и новостями по нашему судебному процессу, два раза Симоновы с Ванькой во главе.
Регулярно наведываются и полицейские… Из Америки прилетают сыновья и три дня кряду не вылезают из моей палаты, где я теперь живу уже не одна, а с Данькой. Он оказывается соседом беспокойным. Но по сравнению с тем, что я пережила, когда родила свою тройню — это просто курорт.
Саша не появляется. Ни лично, ни по телефону. Ну и черт с ним. Когда на Даньку оформляли документы, в графе «Отец» просто поставила прочерк и все. Правда отчество у моего сына все-таки — Александрович.
Как-то показалось глупым придумывать что-то другое. Александрович ничем не хуже Петровича или Илларионовича. Один фиг.
Выписывают нас с Данькой только через три недели. Не из-за него. Из-за меня. Сначала лечат тело. А потом приходится лечить душу… Нервы точнее. Что-то со мной странное приключается. Жизнь моя вдруг в моих же глазах теряет всяческие краски, становится невыносимо серой, скудной, убогой.
