И теперь не последнюю роль в этом играют слова моей мамы о моих детских выходках. «Материнство и женщина», надо же…
— Юля там, — только и говорит он и идет на кухню.
Дверцы на одном шкафчике нет, она теперь стоит прислоненной к гарнитуру. Платон принимается хлопать уцелевшими дверцами, явно в поисках чайника. В целости кухня после такого обращения вряд ли останется.
Делаю глубокий вдох и резкий выдох, глядя на него, а потом направляюсь по темному коридору к самой дальней комнате.
Еще в коридоре различаю тихое хныканье и Юлино бормотание.
Решаю, что стучать не обязательно и сразу аккуратно приоткрываю дверь.
Юля сидит на полу, прислонившись к стене, и с закрытыми глазами укачивает сына. Егор кривится, хнычет, крутит головой из стороны в сторону и чмокает губами.
— Юль…
Она с трудом открывает глаза.
У нее опухшие веки и очень красные глаза. Значит, дело и правда было в разы хуже, раз Платон помчался за мной среди ночи.
— Не пытайся, Лея, — обиженно говорит она.
Сглатываю.
— Прости меня, пожалуйста.
Я не хотела ехать без тебя…
— Ага! Как же. Не верю, что ты вообще вспомнила обо мне, когда он тебя в клуб поманил.
Платон говорил моей маме, что мне «кто-то позвонил», вспоминаю я. Вот почему он так специально и медленно озвучивал свою версию произошедшего. Чтобы я узнала, что известно Юле о прошлой ночи.
— Можно я сяду рядом?
Егор слышит мамин голос и начинает громче хныкать. Он тянет ее одежду на груди, выгибается, а Юля, стискивает зубы, и принимается его качать еще быстрее.
— Младенцев нельзя качать так сильно, Лю… У них слабый вестибулярный аппарат.
— Много ты о младенцах знаешь! — срывается Юля.
Как и Платон, она может быть очень вспыльчивой. Но сейчас она измотана, уставшая и несчастная. Я пропускаю ее слова мимо ушей.
— Давай я сяду рядом, и ты отдашь Егора мне?"
"— Не выйдет… Будет орать только громче. Мы с Костей уже пробовали.
— У него нет выбора, Юль. Ты ведь его все равно не кормишь. А он чувствует, что грудь рядом. Молоко чувствует…
— Нет его, этого молока! Как он может его чувствовать, если нет ничего! Даже сына выкормить не смогла, мясная я корова-а-а-а-а…
Уже не спрашивая разрешения, иду сразу к ней и обнимаю за шею.
Юля плачет навзрыд. Разбуженный Егор тоже.
— Нет мясных и молочных женщин, Юль. Это все к коровам применимо, а к женщинам нет.
Глажу ее по волосам, пока ее плечи трясутся от плача.
— Просто ты, похоже, паузы между кормлениями делала… На репетиции ведь ездила, да? — озаряет меня догадка.
