На бесконечно длинных ногах остались те самые сапоги. Макияж стал ярче. Ее алые губы я вижу с другого конца бассейна.
Я вообще ее как-то частями вижу: рот, торчащие соски, голые бедра. И каждый раз задаюсь вопросами, кто она? Откуда взялась эта женщина и как сделать так, чтобы ее ноги снова оказались на моих плечах?
Но после приходит отрезвляющая мысль — это Лея, и трогать ее нельзя.
Да, та самая Лея Розенберг — нескладная курчавая девчонка, с брекетами и очками с широкой оправой, — это вот она.
Но ее яркий образ, прочно засевший в моих мозгах в самых развратных позах, равнодушен к голосу разума.
И эти картинки снова и снова превращают меня в неандертальца с дубиной в штанах.
— Пап, тебе плохо? Пап?!
Только сейчас перевожу взгляд на Юлю и вижу, что и она разоделась хоть куда. Грудь выпрыгивает из туго затянутого корсета, а под кожаными штанами длиннющие шпильки.
Хочу заорать, но изо рта вырывается только какой-то хрип:
— Никуда ты в таком виде не пойдешь…
— Пап, давай, не сейчас, тебе нельзя нервничать.
Ты можешь встать?
Боль в груди уже прошла, а воркование Радика только добавляет мне сил.
Радик окучивает Лею, которая ко мне даже не подошла. А ведь я, можно сказать, был на пороге смерти. Ну да, ну да. Одолела ее неземная страсть в аэропорту, черта с два! Хотела своему женатику доказать, что взрослая, и отомстить наверняка хотела. Вокруг пальца меня обвела, а я и рад, старый дурак.
— Лея, помоги отцу подняться в квартиру!
При мысли о тесном пространстве и торчащих сосках, которые будут отражаться в зеркальных стенах лифта, перед глазами снова темнеет.
— Я сам… — отвечаю Юле, набрасывая на плечи халат.
— Нет-нет! Посмотри на себя, бледный опять весь. Тебя же без присмотра оставлять нельзя! А я заберу твои вещи, не волнуйся. Радик покажет твой шкафчик.
Глава 9. Платон едет в клуб
Давлю на глазные яблоки так сильно, словно хочу выдавить себе глаза. Пофиг на макияж, все равно ни в какой клуб мы с Юлей после того, как ее отцу стало плохо, не попадем.
Без толку.
Вид полуобнаженного Платона, по торсу которого медленно стекают капли воды, выжжен на моей сетчатке навечно.
Еще в отеле я потеряла дар речи, когда он избавился от рубашки, и я увидела идеальные рельефные плечи, твердый торс без намека на пивной живот и широкую спину, которую спустя четверть часа самозабвенно царапала ногтями."
"Видеть его снова голым, рядом, в лифте, который нестерпимо долго поднимается до двадцать первого этажа, оказывается то еще испытание.
