Эмоции связаны между собой. И если я запрещаю себе чувствовать боль, то со временем остальные эмоции тоже отключатся. Боль и счастье идут рука об руку. Одно невозможно без другого. И чтобы начать жить заново, я должен был прожить их, отпустить. А я… Не мог. Я избегал смерти даже на сцене театра. Юля всегда пеняла меня за это, когда я уходил из зала и ждал в холле, но никогда не мог высидеть спектакль до трагических, будь они не ладны, финалов. Я не мог смотреть, как она умирает на сцене. Считал, что дело в том, что я люблю дочь слишком сильно, и это так, она была смыслом моей жизни.
Но на самом деле даже тогда я бежал от собственной боли, встретиться с которой лицом к лицу раньше мне не хватало смелости. Теперь же… Юля завела свою семью, а я… понял, что хочу двигаться дальше. Чувствовать то, что не разрешал себе раньше. Любить тебя и говорить о своих чувствах. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Украдкой смахиваю с ресниц влагу и киваю.
— Однажды… Когда мы были на учениях, то попали в засаду. Никто не был готов к этому.
Этот участок считался безопасным, и нас, первогодок, конечно, вывели, но наш командир… Она втолкнула меня в вертолет последней, когда прогремел выстрел.
Рука безошибочно ложится на шрам под левой грудью, который мог стоить мне жизни еще тогда.
— Я не сравниваю твою потерю с моей, — продолжаю, не глядя на него, — но я понимаю, почему ты игнорировал свои эмоции. Я сама поначалу не могла проронить ни слезинки. Всем говорила, что в полном порядке. Так случается, мы же в армии, в конце концов.
Со мной работали, кажется, все штатные психологи, но я отвечала, что все нормально, я ничего не чувствую… Пока однажды, уже после похорон, вдруг не расплакалась посреди супермаркета. Я плакала целый день, пока не почувствовала опустошение. Тогда мне сказали, что вот теперь я прожила эту боль, отпустила ее и могу жить дальше.
Насколько сильной была боль, которую Платон держал в себе столько лет? От одной мысли об этом мне становится плохо.
— На то, чтобы сделать это, у меня ушло почти двадцать лет.
И если бы не ты, Лея… Я никогда не решился бы что-то менять в своей жизни.
Не успеваю подавить всхлип.
Платон обхватывает меня за трясущиеся плечи и обнимает, прижимает к себе. Мы стоим какое-то время обнявшись, пока слезы на моих щеках не высыхают.
— Скажи мне, что ты не вернешься на службу, — шепчет он, перебирая мои волнистые волосы. — Я не могу потерять тебя теперь.
Даже если бы я хотела, служить я уже не смогу. Но говорить вслух об этом пока рано.
