Теория Ростова разлетелась вдребезги, и осколками лишь немного посекло защитный саркофаг, который я выстроил внутри себя. Хотя в тот вечер в груди болело так сильно, что казалось он вот-вот треснет."
"А может, это случится сейчас. Иначе почему, девятнадцать лет спустя, в груди снова жжет, как раньше?
Вот уже несколько дней я постоянно ощущаю ноющую, тянущую боль где-то слева, под ребрами. Там, где сердце, что то и дело бьется невпопад и как будто не хватает воздуха. Ростов сказал бы, что мне надо к врачу.
Да и Лея сказала тоже самое.
Но это бесполезно. Я знаю, что это не банальный инфаркт. Это гребанные чувства, которые никуда не делись. У них просто очень медленная скорость распада.
Выбираюсь из бассейна, решив, что резкое возобновление тренировок после паузы тоже не лучшее решение. Натягиваю футболку и джинсы на влажное тело, и так и иду к лифту.
Уже в кабине грудь прошивает болью, так что я сгибаюсь пополам, держась за металлические поручни. До двадцать первого этажа вдоволь успеваю насмотреться на свое бледное лицо.
Впавшие глаза. Темные круги под глазами.
Лифт распахивается, но мне требуется какое-то время, чтобы отдышаться, и все-таки выйти из кабины.
«Он не умеет любить».
Когда-то умел, а после чуть не сдох, когда оказалось, что любить очень больно. И если бы не Юля, не знаю, вернулся бы я вообще к жизни.
Лея права, чувства безжалостны. У меня будто ломались все кости, одна за одной, пока я стоял возле гроба. И это тоже была любовь.
Но я принял решение дышать, ходить, работать и приносить домой деньги. Только ради дочки, чье сердце все еще билось, а вот ее матери уже нет.
А все остальное… Никого не волновали мои чувства. Наоборот, через полгода мне все стали советовать жениться снова. Проще было застрелиться.
Поэтому я сделал то, что хотя бы никак не могло навредить Юле — просто игнорировал ту разъедающую изнутри боль, которая мешали жить, работать и обеспечивать дочь. Юля стала моим новым смыслом жизни.
А женщины — лишь источником секса. Необходимостью, потому что в монахах я ходить не собирался. Но ни у одной из них не было доступа к чему-то большему.
Пока не появилась Лея.
Лея будто заложила под надежными стенами, за которыми замурованы мои чувства, связки динамита.
Каждый ее поцелуй — это взрыв.
Каждая ночь — испытание на прочность.
Десятилетиями я мог сохранять целостность этих стен. Не имел доступ к боли, и горя не знал.
