Например, что сказала тебе Юля, когда мы были в Каннельярви?
Мысленно переношусь в уютную кухню Иды Марковны и язык, как наяву, щиплет соленый арбузный привкус.
— Спросила, может, мне забеременеть, чтобы привязать к себе мужчину, — отвечаю бесцветным голосом.
Платон качает головой.
Платон тормозит на красный и оборачивается ко мне.
— Может, мне и плевать на чувства других людей, но пойми, бесполезно постоянно подслащать эту пилюлю. Каждый будет считать себя вправе обидеться и высказать нам все, что они думают о том, что их, в общем-то, не касается.
Что Юля, что твоя мать. Я-то готов к последствиям, а ты, Лея?
Машина снова трогается. Я не отвечаю. На лобовое стекло равномерно сыпятся хлопья снега, и я завороженно слежу за дворниками.
— Иногда Юля просто невыносима… — продолжает Платон. Может, это дорога на него так действует. Или погода. Раньше он не был таким разговорчивым. — Знаешь, я слышал от других отцов, что подростки могут быть просто несносны, но сам никогда не разделял их жалоб.
У нас с Юлей все было иначе… Но, как оказалось, чему быть, тому не миновать. Рано или поздно характер начинает портиться абсолютно у всех детей.
— В психологии даже есть специальный термин для этого, — отвечаю, подтянув колени к подбородку. — Сепарация — абсолютно естественный процесс отделения ребенка от родителей. Все дети и их родителя через это проходят, только с разными последствиями… Я, например, чуть что отправляла маму обратно в Россию со словами, что мне не нужна в Израиле постоянная нянька.
А еще…
— Что еще?
Смутившись, что ляпнула совсем не то, что нужно знать Платону, качаю головой.
— Лея, расскажи.
— Да сейчас даже стыдно вспоминать, а тогда казалось ничего… Много чего творила… Чего сейчас бы не стала делать. Как будто ты подростком не был, и не знаешь, как это бывает…
— Ну да, — криво улыбается Платон. — А вот Юля всегда сущим ангелом была. Я всегда считал, что мне с ней крупно повезло, думал дело в правильном воспитании… Ни в чем таком замешана не была, разве что в Костю влюбилась у меня под носом.
Но сердцу же не прикажешь…
— Много неприятного она тебе наговорила? — сразу понимаю, о чем он молчит.
— Да уж, постаралась, — кивает Платон.
— Она остынет, обязательно остынет… Может, даже извинится. Просто она так разозлилась на тебя, Платон, когда вспомнила, что видела эскизы, как оказалось, своей комнаты у тебя в офисе. Даже этот проклятый балдахин видела своими глазами, а ты и тогда не рассказал ей правды.
