Работа? Да бросьте! Вот это точно величина непостоянная! Сколько лет отдано, брошено и потеряно! Я всегда думала, что это главное, созидательное, осязаемое. И никто у меня этого не отнимет. Боже, идиотка! Одним росчерком пера, из-за плохого настроения со мной было покончено. Царь распорядился – и все! Вся моя жизнь рухнула в ту же минуту. Все, к чему я шла эти годы. Все оказалось напрасно: потерянные нервы, усилия. Здоровье, наконец. Отказ от самого главного – личной жизни. Эта чертова работа забирала все! Все, понимаете? До дна.
Или я лукавлю? Никто от меня этих жертв не требовал? Все я сама? Мой выбор, мое решение. Сама отказалась от главного, вечного и неразменного. Ах, подумайте – она отказалась! А кто тебя, собственно, просил? Вот именно, и не ври сама себе. Просто тебе работа была интереснее всего остального, и ты сама выбрала этот путь. Но, папа! – Она громко всхлипнула. – Пожалей меня, а? Мне так плохо, папочка! И даже некому об этом сказать. Маргошки давно нет. Мусечки нет. Нет и тебя… Мама? Да и ее давно нет в моей жизни.
Никого, понимаешь? У тебя была Валентина. Ваш дом, чуть поскрипывающий пол, теплый бок печки. Пшенная каша в чугунке, которую ты так любил. Солнце, встающее из-за леса, – розовобокое, гладкое, как теплый блин. Речка твоя – серебристая и чистая, таких почти не осталось. Карасики твои, пескари. Грибы, крепкие, с бархатной шляпкой, на которую налипли травинки. Парок над вечерним полем. Ах, как ты все это любил! С каким восторгом и нежностью ты говорил мне об этом! А я? Я усмехалась! Я презирала все это, пап.
Всю твою жизнь презирала. Я ничего не понимала, пап, ни-че-го! А судить бралась. Как можно уехать из города? Из своей квартиры с собственной ванной и горячей водой? От музеев, театров? От площадей и московских улиц? От меня, наконец. Твоей дочки. Папа! – Она вновь всхлипнула, как маленькая девочка: – У меня… ничего не осталось! Совсем ничего, пап! Ничего и никого. Абсолютная, бездонная пустота. Завтра я вернусь в город. В свою квартиру. Удобную, красивую, дорогую.
И что? Я плюхнусь в итальянское кресло, мягкое и комфортное до невозможности, зажгу торшер, и что дальше? А ничего, пап. Только одиночество. Такое страшное одиночество, хоть волком вой. И завою, не сомневайся! А послезавтра? Нет, допустим, я высплюсь. Сто лет я не высыпалась. Буду спать до одиннадцати. До двенадцати даже! Неторопливо выпью кофе. Приму душ. И? И что будет дальше? Я же привыкла бежать! Бежать, торопиться. Бояться не успеть, опоздать.
