Я в огороде была. Грязная, зачуханная, в земле, в халате синем и в сапогах батиных кирзовых.
Стоит бледный, серьезный и пытается улыбнуться: «Валентина Петровна, комнату не сдадите? Квартирант вам не нужен?» Я замерла, растерялась. Что тут ответить? Вроде, говорю, никогда не сдавала. А потом нашлась: «Да так живите сколько надо! Вы, поди, в отпуск к нам, по грибы?» Август был теплый, дождливый. Грибов море – брали только боровики. А он мне: «Нет, не по грибы. И не в отпуск – я насовсем. Уехал я из города, Валентина Петровна».
Вот так все и вышло, Иришка. Ты уж меня извини.
– За что? – глухо ответила Рина – Вы-то тут при чем? Вы его из семьи не уводили – он сам увелся. В общем, я поняла. Спасибо.
Смущенная, Валентина проговорила:
– Вроде все так… Только все равно совесть мучила. – И, помолчав, заговорила: – Знаешь, Иришка, а у нас ведь не сразу все началось.
– Какая разница: сразу, не сразу? – попыталась остановить ее Рина.
Валентина упрямо повторила:
– Не сразу. Сначала жили как соседи: я у себя, он в горнице.
По хозяйству помогал, врать не буду. Сразу хозяином себя почувствовал, резко за все взялся. И крышу подлатал, и сарай подправил. И с сеном управился. Поначалу тяжело ему было – говорил, что от физической работы отвык. Но потом все наладилось. Нутро крестьянское само за себя говорит – все у него спорилось, все получалось.
Мы почти все время молчали. Так, перекинемся за столом по делу: планы на завтра, ерунда, короче. И расходимся. Он все удивлялся: «Валя, да у тебя даже телевизора нет.
У всех есть, а у тебя нет». И правда, телевизора не было. На кой? Радиоточка есть, и достаточно.
Газеты он в поселке покупал. В общем, жили мы так до поры. А потом стали жить по-другому.
Рина кивнула.
– Понимаю. Значит, так было надо вам и ему.
Валентина встала, пошла на кухню, загремела посудой, заваривая свежий чай. Рина слышала ее приглушенные всхлипы.
Принесла чайник со свежей заваркой, положила в вазочку моченую бруснику и нарезала свежий хлеб.
– Ешь. Брусника моченая хорошо заразу выводит – воду из тебя будет гнать, почки чистить.
Рина послушно зачерпнула ложку – плотные, горьковатые ягоды лопались на языке.
– Ему, Санечке, не сразу хорошо здесь стало, – тихо сказала Валентина. – Переживал он здорово, по тебе тосковал. Сказал однажды: «Преступник я, Валя. Дочку бросил. О себе в первую очередь подумал, а не о ней». А как-то сказал: «Я, Валя, как на пароме: от одного берега отчалил, а к другому пока не пристал. Болтаюсь где-то между».
