Но вот Особому отделению, как мне сдаётся, плевать… у него своя отчётность. И вы со своими бумажками да проектами народных школ вполне в неё впишетесь.
Эта падла что, угрожает?
— Вы мне угрожаете?
— Предлагаю… мы же можем дружить, Евдокия Путятична… и вместе работать. Объединить усилия, как вы там писали, во имя всеобщего благоденствия и чего там ещё? От вас-то и потребуется лишь малость… бумаги там подписать… акты…
Он отошёл от нас с Савкой. И я заставил-таки Савку открыть глаза.
Туман. И серость.
Она стала чуть более плотной, что ли. И в ней различимы два силуэта — мужской и женский. Причём женский яркий, и вправду будто светом объятый. А вот мужской будто пятнами побило, светящимися.
Сила так проявляется?
— До сих пор не смирились, что я прикрыла ваше маленькое дело? — женщина ниже. Но всё-таки она не отступает, хотя мужчина и навис над нею, перекрывая проход. — Вы продавали детей.
— Доказательств у вас нет…
— Если бы были, я бы обратилась в полицию.
— Ну да, несомненно… бросьте, Евдокиюшка… взгляните на это иначе… что их ждёт? Сироты.
Многие подкидыши. Ни рода, ни имени. Ни малейшего шанса на нормальную жизнь. В шестнадцать их выставят за ворота и… что дальше? Они пойдут, пополнив число бродяг и ворья, мелких разбойников, попрошаек, всего того сброда, который лишь отравляет жизнь нормальным людям.
Это он про себя?
Себя нормальным считает? Руки сами сжались в кулаки.
— Я же даю им шанс… и работу. Да, тяжёлую. Но она неплохо оплачивается.
— Номинально. А реально? Что от этой оплаты остаётся после вычета за жильё, питание? За целителей, которые часто не работают как должно. За стабилизирующие артефакты? За… не мне вам рассказывать, что редко кто на этих фабриках выдерживает больше года. Вы их продаёте практически в рабство…
— Социально полезное! Ваши друзья ведь выступают за то, чтобы каждый человек был социально полезен. Вот я и действую, можно сказать, в парадигме…
— Нет.
— Что «нет»?
— Я не стану вам помогать.
Хватит того, что на ваши делишки с выпускниками власти смотрят сквозь пальцы…
— Потому как согласны со мной… а вы, стало быть, не боитесь?
— Чего? Вас? Или ваших приятелей из жандармерии? Нет, не боюсь… да и чего стоят принципы, от которых так легко отказаться. Кстати, настоятельно рекомендую протрезветь. Синодники не любят пьяных.
— А эти-то тут зачем?
— Затем, что таковы правила…
Хлопнула дверь.
И Антон Петрович выругался.
