А за ними уже и Мозырь, причём с фонарём, свет которого скользит по земле.
Выходит, что Еремею фонарь без надобности?
Видит?
От реки пахнуло затхлою порченой водой, и ещё гнилью, смрадом тухлого мяса. Теперь река, заслонённая разросшимся ивняком, была не видна. Но чувствовалась. Странное дело, вода нам не нравилась. Нам?
Да.
Тени — точно.
К помывке в приютском душе она относилась с полнейшим равнодушием, а вот эта текучая вода ей не нравилась категорически.
Меж тем Еремей, остановившись, снял меня с шеи и осторожно, бережно даже, поставил, сказав:
— От тут лежала она…
— Там, — я повернулся к другому месту.
— Она лежала там.
Это похоже на сизоватое марево, которое поднялось от земли, да и застыло над нею. Ветерок пробирается, колышет траву и ветви, а марево неподвижно.
Мы подбираемся к нему.
И тень тянется, прямо чувствую, как она скребется, желая выйти на свободу.
— Не подходите, — прошу и поворачиваюсь спиной. Знаю, что смотрят, но не знаю, что увидят. Ладно… рискнём. Без тени я тут всё одно не справлюсь.
Она стекает в марево, расползаясь так, чтобы накрыть его и вобрать всё, до капли. И главное, кажется, что сама тень успела вырасти. Или не кажется? Он сделалась будто бы плотнее. Да и больше. И обличье… нет, обличье ещё не вернула, то, прежнее. Главное, что поглотивши марево — ощущаю кисловатый привкус во рту, тень потянула меня за собой. На узенькую дорожку, которую я теперь видел. Точнее не её, а будто пятна этого вот марева… что оно такое?
Как же не хватает знаний.
Образования.
Охотники ведь должны где-то учиться. Не знаю, в школе специальной или ещё как. И мне туда надо. Нам, с Савкой. Дерьмо. Всё чаще начинаю думать про это вот тело, как про своё.
Плохо.
Очень плохо.
И тень не обвинишь. Тень вытягивается и принимает-таки очертания. На кота похожа. Такого вот помойного, отощавшего до крайности, изъеденного лишаём и жизнью кота.
Потом всё.
Кот-тень скользит меж травы, подбирая капли-следы. Я иду за ним. За мной почти беззвучно движется Еремей.
Я спиной ощущаю его присутствие. А вот Метельку слышу — громко сопит и под ногами у него то ли ветки хрустят, то ли камушки шелестят.
На берегу тень останавливается. И до меня долетает отголосок раздражения. Черная текучая вода ей неприятна. И пятен почти нет. Тень отступает, пятится и сворачивает на другую тропинку. Теперь та движется вверх по пологому склону. А вот след становится шире.
— Дерьмо… — шепчет Еремей. — Эй… Охотник, давай за мной.
— Нет.
