— Правда, сложно сказать что-то по направленности, потому что восприятие почти всех иных оттенков одинаково и нет выраженного сродства.
Это он явно за дамочкой повторяет. Уж больно завёрнутая фраза.
— Спрашивала, какой дар у отца был.
— А ты?
— Не знаю… а она сказала, что ясно, что с тенями связанный, потому как Громовы — охотники, это все знают…
Я вот не знаю.
— … но даже у теневых даров есть сродство со стихией. Поэтому надо к себе прислушиваться.
— А про глаза твои что сказала?
Потому как рёбра рёбрами, но они бы и сами заросли, я так думаю.
Глаза же — дело иное. Как бы ни был ценен дар, но за здорового питомца явно можно выручить больше, чем за калеку.
— Сказала, что это надо в столицу везти, в Петербург.
— В Москву?
— Не-а… говорю ж, в столицу, в Петербург… а Москва — это старая столица. Вы не подумайте, я не неуч какой. Меня наставники хвалили. Ну, когда ходили. Мама говорила, что негоже род позорить. Что когда придёт срок и меня к Громовым примут, надо соответствовать.
Москва — старая столица…
Петербург — новая?
Хотя… почему бы и нет.
В конце концов, не больший бред, чем всё остальное. И дарники эти…
— И сказала, что там, может, и помогут, хотя вряд ли, потому что повреждения старые уже.
— То есть, ты не от рождения слепой?
— Не-а… это я заболел. Потом. Когда папа умер… мама потому и дом продавать стала, чтоб денег на целителя хорошего выручить.
— А чем заболел?
— Мозговою горячкой… три дня лежал. Думали, что всё, отойду. Даже батюшку позвали, чтоб соборовал… он приходил.
Там хороший батюшка. У нас. Не посмотрел, что я… ну… по отцу. Мама меня и в церковь водила, тайком. Говорила, отцу не рассказывать. Он бы сильно ругался, если б узнал. Но он помер. И я тоже вот едва-едва. Мама и побежала. Батюшку я уже помню. И молитву помню. А потом полегче будто бы стало. И поправился… только глаза с тех пор на солнце болят и не вижу ничего. Год с повязкой ходил…
Он потрогал висок, и я ощутил прикосновение.
А ещё понял, что вижу. Смутно. Размыто. Как в глубокой темноте.
— Ну а потом мамку обманули. И с лечением тоже… она на те деньги, которые остались, меня пользовала. Обещали, что видеть начну. Святую воду продали. И ещё платок с волосом святой Лукреции, настоящим, вроде как обещали.
Серьезное снадобье, надо полагать.
— А он не помог. И соседка наша, которая новая, она сказала, что мама дура. И что обманули её… вот. Мама с горя слегла и померла… а меня сюда.
— Но ты всё равно видишь?
— Ну… так-то да. Немного.
Стена.
