— Они бы, — он кивнул на Лельку и Максима, перекладывающих собаку на коврик, — не успели вовремя отреагировать. Так что повезло этой псине, что ты раззява. — Он коротко усмехнулся и пошел одеваться.
К часу ночи Максим был вымыт, переодет и отправлен спать. Уснул он, едва коснувшись головой подушки. Лелька вымыла на кухне пол, вдвоем с Дмитрием снова поменяла пеленки под описавшейся в очередной раз собакой, которая теперь спала, ровно и глубоко дыша. Лишь иногда Цезарь тоненько и глухо стонал во сне, и каждый раз Лелька вскидывала в испуге голову, напряженно вглядываясь, не стало ли ему хуже.
— Вы тоже сейчас уйдете? — спросила она Дмитрия. Он уловил в ее голосе испуг, даже мольбу, и настолько непривычна была эта новая интонация для успешной самоуверенной Любы, что невольно засмеялся:
— Нет, посижу еще. Давайте понаблюдаем для собственного успокоения. Вы мне, Люба, только еще чаю налейте, пожалуйста. Если можно. И еще, у вас водка есть?
— Есть, — кивнула Лелька. — Налить?
— Налейте две рюмки. Одну вам, чтобы напряжение снять, а другую собаке.
— Как собаке? — не поняла она.
— Ну, так. Лишняя дезинфекция не помешает.
— А ему не вредно? Для сердца?
— Ему такая доза, как слону дробина. — Дмитрий снова усмехнулся. — Вы наливайте, я ему шприцем в пасть волью.
Лелька действительно хлопнула рюмку водки и спустя десять минут почувствовала, как тепло заструилось по венам и начали отогреваться ледяные пальцы на ногах. Она даже не думала, что так замерзла, и только сейчас ее затрясло, как давеча Цезаря.
Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять озноб.
— Сейчас пройдет, — успокоил Дмитрий. — Давайте-ка теперь я вам чаю налью. Вы не переживайте, Люба, теперь все хорошо будет. А Цезаря я вам так выдрессирую, что он больше никогда ничего с земли подбирать не станет. Верите?"
"— Верю. — Лелька слабо улыбнулась, наблюдая, как он хлопочет на ее кухне, уверенно открывая шкафы в поисках чашек-ложек и заваривая ей свежий огненный чай. — А вы почему водку вместе со мной пить не стали?
Он поставил перед ней огромную чашку с исходящим паром чаем, налил такую же себе и сел напротив нее, подперев голову рукой.
— А я, Люба, вообще не пью. Мне нельзя.
— Почему? — Она вдруг испугалась, что он может быть чем-то неизлечимо болен. — Вам здоровье не позволяет?
— Ну, можно и так сказать. — Он с грустью посмотрел в ее встревоженные глаза, отметив их глубокий серый, как будто графитовый, цвет. — Я алкоголик, Люба. Теперь уже, правда, в прошлом.
