Полная противоположность тому, что люди видят на экранах, в пабликах, в соцсетях. Даже на треке.
– Прости, Майк.
Энцо опускает взгляд.
– Я заплатил четыреста евро, чтобы она со мной трахнулась. Ей нужны были деньги, а мне секс.
Сверху вниз через меня пустили ток. Раз за разом я будто умираю, при этом слова моего брата гудят в моих ушах как двигатель: не переставая и очень громко.
Смеюсь отчаянно.
– Врешь, да? Энцо, это ни черта не смешно. За это можно… И в челюсть дать.
Пусть я и не умею. Но накрутить его кишки на колесо – запросто.
– Деньги она положила в кармашек на замочке. Потайной такой. В сумочке ее. Там ты найдешь ровно четыре сотни. Три по сто и одну по пятьдесят. У нее на груди родинка. Вот здесь.
И показывает то место, где у Тани родинка. Ее может разглядеть только тот, кто видел жемчужинку… Голой.
– Платье я порвал. Пришлось дать ей одежду, чтобы Таня добралась до дома.
Дышать стараюсь, когда грудь сдавливает невидимыми ремнями. Потолок падает, стены сдвигаются. Никогда не страдал клаустрофобией, а каждая клеточка в теле бьется в дьявольской панике.
– И да… Минет она делать не умеет. Не научил, братишка?
Нет, драться я все же умею.
Набрасываюсь на младшего Марино и с пугающей жестокостью бью под дых, затем в челюсть. Винченцо скрючивается, из уголка его губ стекает кровь. На новый уровень меня закручивает, и я делаю еще удар.
– Сука! – ору.
– Не веришь, иди и посмотри ей в глаза.
И я иду. Вижу, как Таня избегает прямого взгляда, как смущается, робеет.
Спрашивает меня про гонки, когда никогда ими не интересовалась, будто тему заминает.
Потом был секс. Самый грубый и животный. Я чувствовал себя отвратительно. Слишком глубокую рану оставила жемчужинка на сердце.
– Все… Поиграли и хватит.
Достаю деньги как в тумане и отсчитываю сотни.
– Сто, двести, триста… Тысячи евро хватит? Ладно, за последний минет еще соточку накину. Хотя он был не ахти, жемчужинка.
Блевать тянет от самого себя.
А Таня берет и считает кинутые деньги. Нет, она растеряна, напугана, но, черт, у меня на глазах она пересчитывает евро.
Это конец. В ее сумочке я ведь и правда нашел четыре сотни. Как и сказал Энцо: три по сто и две по пятьдесят.
– Проваливай, Марино, – глухо говорит.
Ей больно. И мне тоже. Здесь, в этой коморке, так пахнет предательством, что я не могу найти мало-мальски логического оправдания всему.
Винченцо оказался прав, хоть и прощения у него просить не собираюсь.
Подмигиваю, играть стараюсь.
