Мне лет тринадцать было. Она с отчимом познакомилась. Брат в неприятности влез сильные, не в ту среду попал, — Таня вздохнула. Помолчала. Качнула головой, задев своим носом его шею. — И мама пыталась на это как-то повлиять. Ей Михаила кто-то из старых знакомых посоветовал, еще из милиции. Говорили, что он может такие вопросы решить и помочь вытащить Женьку, брата моего. Вот мама и нашла его…
— И что? — даже заинтересовавшись уже историей ее семьи, Виталий вздернул бровь. — Сразу поняли, что судьба? — он улыбнулся, так и продолжая ее крепко держать.
— Помог отчим?
— Помог… — Таня как-то странно улыбнулась. — Только отчимом он не тогда стал. Он, вообще, женат был на тот момент, если откровенно. И мама не думала ничего такого. И он, вроде. Помог с Женькой… Только, даже я видела, как их тянуло друг к другу, и как он к нам без всякого повода приезжал. Просто на кухне сидел, пытался на ходу тот самый повод придумать. А мама ему чай делала и тоже сидела, делала вид, что верит… Сложно это было тогда. Не могли они разойтись, хоть и пытались поначалу просто общаться… Я злилась страшно, знаешь?
Таня снова посмотрела ему в глаза.
Протянула руку и провела пальцами по бровям Казака, по его носу. Он дернулся, поймав эти пальцы губами. Сжал легко. Таня улыбнулась. Сладко так. Только ему.
— Переходной период начинался, казалось, что все лучше всех знаю. Осуждала их, считала, что мать об отце должна помнить и ему хранить верность, — Таня даже с какой-то неловкостью пожала плечами, не забирая свои пальцы от его губ.
— Хоть и видела, как трясет обоих, а они старались, держались. Даже не касались друг друга, говорили просто… Знаешь, возможно, мне так и боязно, сомнительно, потому — что я только сейчас, когда тебя встретила, поняла, как это — когда не можешь отлепиться от человека. И помню, как они маялись, сколько намучились. Страшно…
Таня скривилась, прикрыла глаза, будто и ей не очень нравилось о своем прошлом вспоминать, о том периоде. Виталя не торопил. Ему просто в кайф было, что она от его откровений — не шуганула в кусты, а свою жизнь перед ним выворачивать стала.
Не отвернулась, не побрезговала…
А ее смущение о своих бзиках в том возрасте — как сладкая вата на языке. И тепло слушать."
"— Мать Михаила прогоняла сначала, к жене отправляла, а он возвращался. Это так тяжело было. Я — малолетка еще, а и мне смотреть тяжко на все это казалось. А потом мать сдалась… только ж, не официально. Любовницей стала. И Михаил психовал постоянно, что живет на две семьи.
