— Зачем отпугивать сны? Зачем рвать одежду? Зачем?
Девушка, худая, как скелет (о том, что это девушка, надо было суметь догадаться), черные лужи глаз, черный лак прилипших к голове волос, черная куцая куртка с эполетами, бледные губы. Крыса, та, что Летун — уходящий в наружность — с полумесяцем бритвы (под каким из ногтей?), — встала с пола, затуманенно глядя на экран.
— Боже! — сказала она. — Просвещаются…
Перед телевизором виновато завозились, скрипя половицами.
— Пошли."
"Рыжая дернула Крысу за рукав куртки.
Та покорно пошла следом, круша каблуками встречные части тел. Но… ни писка, ни крика, потому что никто не знает, во-первых, в своем ли уме, а во-вторых, под каким из ногтей?
— Мы ждали, что ты вернешься без носа и без пальцев. Что ты их отморозишь, и они отвалятся.
— Как когда-то хвост?
Крыса упала на матрас под шведской стенкой, каждую перекладину которой украшал выводок колокольчиков на шнурах, и они разом запели, как будут петь теперь каждую ночь, едва она шевельнется во сне.
Встрепенулись коты, отвыкшие от старой песни.
— Тебя не было целый месяц. А ведь уже пошел снег.
— Правда? — Крыса шарила по карманам. — Я принесла оттуда подарок. Подожди… где-то здесь. Вот, — она протянула кольцо на открытой ладони.
Рыжая присела рядом.
— Бери. Это аметист. Можешь вытащить и вставить куда угодно.
— С кого ты его сняла?
— С трупа, — хихикнула Крыса. — Бери. Он приносит счастье.
Они прислушались к крикам из телевизора. Кошатница сидела, закрыв глаза.
По стенам четырехстрочными куплетами и подтеками краски сползали слова песен.
Вошла Русалка (где кончаются ее волосы?) с гитарой, на которой играла, как на мандолине — нежный человек, говорящий шепотом (у нее под ногтями уж точно ничего нет), — и выжидающе посмотрела на них.
— Расскажи, Рыжик, — попросила она. — Как там было сегодня.
Рыжей не хотелось говорить о «тех» и о «там», но она знала: деваться некуда. Они ждали все трое. Тихо и терпеливо, никак не отозвавшись на ее «так же, как вчера», даже та, что вернулась, не зная ни о чем и не понимая, о каком «там» идет речь, — даже она ждала.
Рыжая села, обхватив колени.
— Шли бы вы туда сами. Чего вы меня мучаете?
Они смотрели пристально, не шевелясь. За дверью самозабвенно вскрикивал телевизор. Десять пар глаз, считая котов.
— «Там», — начала она со вздохом, — все по-другому…
Дары лежали на матрасе, жалкие, если кому-то вздумалось бы над ними смеяться.
