А почему ты в темноте? У тебя болят глаза?
— У меня нет.
Подчеркнуто. Едва заметно. Имеющий уши сразу спросит: а у кого же они болят? И получит ответ. Кошатница обладала двумя способами воздействия на окружающих: голос и глаза. И оба использовала в полную силу. Не считая конечно, еще котов. В эти глаза — над ворохом одежды и тремя пушистыми шкурками, лучше не смотреть… Она вытряхнула содержимое карманов на матрас. Дары «оттуда», от «там» и от «тех». И каким бы они ни были хламом, храниться им в ящиках, бережно завернутыми в платки и в серебристую бумагу, потому что подарки не выбрасывают и не дарят другим.
Ночь бездонными дырами в окнах. Кошатница встряхнулась, и с пиджаком на матрас упали три одинаковых дымчато-серых кота, обнажая костлявые плечи. Лицо — длинное, как клинок, бесцветные волосы — секущими иглами. Коты полезли обратно, она отогнала их, свистом отослав одного в нужную сторону. Кот просеменил к окну, дернул штору за шнур — и черные дыры окон затянуло белым. Брезгливо потряхивая лапой, кот вернулся на матрас.
Ах, если бы они еще умели варить кофе, как неоднократно повторялось жадными до зрелищ!
— Если бы они умели, — прошептала Рыжая. Она не различала котов, их никто не различал, кроме хозяйки. Сев рядом с дарами, Рыжая принялась их рассеянно перебирать. — У кого же болят глаза?
Кошатница обволоклась пиджаком и котами.
— У Крысы, — сказала она. — Которая вернулась.
Рыжая настороженно вытянула шею:
— Откуда на этот раз?
— Разве поймешь? Говорит, со дна реки.
Где водоросли и песочные люди. Хватит с нас и одной Русалки, как ты думаешь?
— Да… — Рыжая подобрала с пола волос. Бесконечный Русалочий волос. Выуживая его, она подняла руку, но конец так и остался на паркете, невидимо поблескивая, скручиваясь и убегая под матрас. Коты хищно следили со своих мест. Они и глаза их хозяйки. Рыжая встала.
— Пойду поищу ее. Хочу послушать про реку.
Коридорный выключатель — у каждой двери. Еще одна привилегия. Возмущенные крики встретили свет — и стихли, недовольно пришепетывая.
Осмотревшись, она нашла. У стены, за спинами смотревших телевизор, горбилась одинокая фигура в кожаной куртке. Свет погас. Рыжая пробралась сквозь тела и зыбкий дух парфюмерии и, присев, затрясла Крысу за плечо.
— Крыса! Эй, проснись!
— Зачем ее будить? Не стоит, — застонали голоса у экрана. — Пусть себе спит. Пусть видит сны…
Рыжая тряхнула сильнее.
Даже в темноте они обожгли, сумрачно горящие глаза.
