Отлично!
Достав из ворота крестик, Аглая поцеловала его пересохшими от жара губами и, обращаясь к Сергею Дмитриевичу, прошептала:
– Я знаю, это вы за меня упросили. Обещаю, я смогу вырваться.
Мобильный телефон нашелся на месте телевизионного пульта.
Перед тем как сделать вызов, она перевела дух:
– Евгений Борисович, я заболела. У меня высокая температура, поэтому я не приду.
* * *– Опять двадцать пять! Ворожит ей кто-то, что ли?!
Евгений Борисович с размаху швырнул телефон на диван и хлопнул рукой по столу.
"
"Чтобы унялась злость, ему пришлось выпить большую рюмку коньяка с пометкой ХO – особо старый. Тот день, когда ему придется перейти на трехзвездочный, он не переживет.
Мягкий привкус горького меда немного расслабил намечавшийся желудочный спазм и огнем пробежал по жилам, раскрывая дыхание. На закуску Евгений Борисович присыпал сахаром дольку лимона.
– Предательница!
Сегодня он собирался сделать Аглаю своей окончательно и бесповоротно, и вот – дурацкая температура. Это была уже не первая попытка сломать Аглаю, но каждый раз что-то шло наперекосяк: то в его квартире прорывало трубу, то банк требовал срочно переоформить вклады, то у новой машины отказывала электроника.
Ради перехода отношений с Аглаей на следующий уровень в холодильнике ожидало серебряное ведерко с дорогим шампанским и хрустальная креманка черной икры, само собой астраханской. Иранскую икру Евгений Борисович не признавал.
На смену раздражению пришел страх, что он мог подхватить грипп от Аглаи и тоже свалиться с болезнью.
Двумя пальцами Евгений Борисович пощупал себе лоб и, подойдя к зеркалу, тщательно исследовал поверхность языка и белки глаз, оттянув веко. От угла глаза побежала вниз острая морщинка. Он раздосадованно отвернулся, все же успев отметить благородный винный блеск рубина в печатке из лимонного золота. Перстень был куплен во Флоренции на Мосту ювелиров в честь получения первого денежного транша от международного фонда.
Значит, долгожданный вечер идет насмарку. Евгений Борисович засунул руки в карманы трикотажной блузы «а ля свободный художник» и покачался на носках, прикидывая, как бы убить время.
Он не любил оставаться один, потому что бешеная энергия, которая выплескивалась из него во время собраний, в свободное время перерастала в психоз, требуя бурной деятельности, хотя бы и бессмысленной. Ему постоянно был нужен собеседник. Порой Евгений Борисович ловил себя на том, что во сне произносит длинную речь, совершенно забывая, в чем ее суть.
