Две женщины, стоявшие у дверей бакалейного магазинчика, при виде Тани перестали шептаться и посмотрели на нее с любопытством, видно, сюда не часто забредали чужие.
По мере продвижения к центру города улицы становились многолюднее, и скоро одиночные пешеходы слились в пеструю, говорливую толпу, среди которой то и дело слышалась русская речь.
Когда Таня увидела вблизи русского солдата, от счастливых слез у нее перехватило горло, потом русских стало много, и слезы потекли по щекам двумя ручьями. Наверное, только тот, кто долго жил вдали от Родины, может с такой болезненной жадностью впитывать родной язык, наслаждаясь каждым его звуком, каждой интонацией, каждым нюансом.
Кружа голову, русские слова вели ее за собой вверх по узким и изогнутым тротуарам, где из переулков выглядывали жерла танковых пушек. На зеленых корпусах сияли красные звезды. Звезды тоже были родные, но, увы, принадлежали не ей – гражданке Франции, а советским солдатам в выцветших гимнастерках. И потому, что не смогла сражаться вместе с ними плечом к плечу, она ощутила себя обделенной.
Близость госпиталя Таня угадала по раненым в пижамах, которые медленно гуляли под раскидистыми кронами обширного парка. Трехэтажное массивное здание с двумя колоннами у входа стояло в конце короткой и широкой аллеи, усыпанной гравием.
От мысли, что сейчас станет известно про Юру, Танины ноги стали подкашиваться. Пройдя немного в глубь парка, она нашла пустую скамейку, стоявшую около высохшего фонтана. Мраморный мальчик обеими руками прижимал к себе огромную рыбу, больше похожую на дельфина.
Из рыбьего рта торчала проржавевшая трубка. Под ногами лежали осколки бетона, выкрошенного из фонтанной чаши. Между щелей на дне пробивалась молодая трава.
Присев, Таня поставила саквояж на колени и задумалась. Задача разыскать Юрия вдруг показалась ей неодолимой, потому что за плечами маячил страшный и вездесущий призрак НКВД, или как он там сейчас называется.
Прежде, в Париже или в дороге, об этом не думалось, и вот сейчас, когда глаза видят, руки не могут дотянуться.
Похолодевшими пальцами Таня вытерла лоб. Если бы знать, как поступить правильно!
– Отец Игнатий, помоги!
* * *"
"Девушка на костылях привлекла теплой осенней красотой волос цвета кленовых листьев. Оранжевым облачком пушистые пряди окружали усыпанное веснушками румяное лицо, с которого доброжелательно смотрели большие зеленые глаза. Для тяжелых костылей, зажатых под мышками, она выглядела слишком хрупкой и нежной.
