Порой думалось, что боль и одышка поселились в нем навсегда, наваливая на душу серую безысходность без конца и без края. Раны не заживали, сердце колотилось, как в пустой бочке, и каждый день температура под сорок.
Остановившись около одного из домиков, Юрий встретился взглядом с хорошенькой девушкой лет двадцати. Каштановые косы были свернуты на голове в две баранки, закрывающие уши, а в вырезе вышитой блузки капелькой сверкала алая бусинка на кожаном шнурке.
– Dobré odpoledne, – поздоровался Юрий. За время болезни он выучил несколько чешских фраз.
Девушка улыбнулась и показала рукой на солнце:
– Dnes je to velmi horko.
Он понял, что она сетует на жару, и провел пальцами по потному лбу.
– Мне бы попить воды.
Последнее слово на русском и чешском звучало одинаково, и девушка, понятливо закивав, исчезла в окне и через несколько секунд появилась в двери с большой кружкой пива.
– Нет, спасибо, воды, – извиняющимся тоном Юрий отверг щедрое угощение, – воды, пани.
Девушка пожала плечами, и в ее глазах застыло недоумение перед чудаком, который пиву предпочитает воду.
– Воды так воды.
От студеного питья ломило зубы, только что льдинок не хватало. Интересно, где на тридцатиградусной жаре удается найти такой холод?.. Наверняка не обошлось без алхимии. Юрию сразу стало легче, когда он утолил жажду, он подумал, что в состоянии пробрести еще пару километров по незнакомым улочкам – уж очень хороша была Прага, купающаяся в летнем солнце. Яркие дома, украшенные мозаикой, органично сочетались с готическими соборами, их шпили штыками вспарывали небо над Прагой.
Красиво, но колко.
Завтра выписка из госпиталя, а послезавтра в воинский эшелон, – и домой, в Ленинград."
"Долгими часами на больничной койке вспоминалась крошечная комнатка с папиной фотографией на стене, письменный стол с лампой под зеленым абажуром, диванчик, на котором они сидели вместе с Таней. Ее волосы пахли пряным медом, и от этого запаха сладко кружилась голова, как будто он и впрямь пригубил горячий хмельной сбитень.
Она рассказывала про Францию, а он боялся взять ее за руку. Если бы дома его ждала Таня, то он полетел бы туда со скоростью реактивного снаряда, выпущенного из «Катюши», но его ожидают хоть и родные, но пустые стены, окрашенные долгими годами одиночества. В сущности, сегодняшний день был своего рода прощанием с мечтой о Тане, потому что отсюда, из Чехии, он мог хотя бы написать ей. Интересно, получила ли она его письмо? Алгбета в госпитале больше не появлялась.
