Дробящиеся звуки завораживали и укачивали, заполняя собой пространство души. Тане стало хорошо и спокойно, поэтому, когда Алексей предложил потанцевать, она охотно оперлась о его руку, надежную и крепкую.
Она разрешила Алексею проводить ее до самого дома.
– Вот там, на третьем этаже, мои окна, – она указала на темные квадраты, наполовину прикрытые ставнями.
– Я обязательно запомню, чтобы не перепутать, когда созрею спеть тебе серенаду, – пошутил Алексей немного грустным голосом.
Таня мельком глянула на часы:
– Второй час ночи, самое время для серенад.
Дурашливо приподнявшись на край тротуара, Алексей сделал вид, что хочет вывести руладу:
– Тогда я начну петь прямо сейчас.
Со смехом Таня потянула его за рукав, не успев заметить мадам Форнье. Она оглянулась, только когда зажатый под мышкой домовладелицы кот издал протестующее мяуканье.
– Доброй ночи, мадам Форнье!
– Таня, хорошо, что я вас увидела, – мадам почесала кота за ухом, – мой любимец запросился погулять. Вам пришло письмо. Возьмите на столике у консьержки.
* * *Хотя в начале войны должность консьержки сократили и она уже не дежурила в своей конторке, почту по-прежнему клали на мраморный столик с витыми чугунными ножками. Там ее разбирали жильцы, которым мадам Форнье никогда не забывала напоминать о свежей корреспонденции.
Почему-то Тане сразу стало тревожно, и она почувствовала, что не может сдвинуться с места. Пересиливая слабость, она выпрямилась и постаралась восстановить дыхание. До столика консьержки было всего пять шагов, казавшихся прыжком в бездну.
Больше десяти лет подряд Таня спешила с работы, ожидая, что прямо сегодня мадам Форнье неразборчиво буркнет: «Вам письмо, мадам Горн», и тогда, обмирая от счастья, можно будет прочитать драгоценные строчки от Юры. Но годы шли, Варя росла, а письмо не приходило.
«Десять лет замираний и криков. Все мои бессонные ночи», – промелькнули в мыслях стихи Анны Ахматовой. В петербургскую бытность Анна Андреевна порой захаживала в гостиную к маме. Поэтесса запомнилась Тане темной дамой с резким профилем и глубоким взглядом древней пророчицы.
Электрический свет в подъезде показался нестерпимо ярким. Идя за почтой, Таня заслонила глаза рукой.
Мужской голос спросил:
– Таня, тебе плохо?
Кто это? Алексей? Откуда он взялся? Она не сразу вспомнила, что они вместе пришли из ресторана. Ни Алексей, ни Париж, ни подъезд, в котором гулко отдается каждый шаг, не имели сейчас значения. Главной была нынешняя весточка, которая могла казнить или миловать.
