Растения были дикими и свободными, их не беспокоили собственная репутация и чужое мнение. Когда она оказывалась среди них, можно было забыть о правилах этикета, как ей нравилось, но сегодня приходилось быть особенно осторожной. Пребывание в обществе Торнбери подразумевало лишь определенный тип свободы.
Они ехали почти четверть часа, когда Джессика вдруг воскликнула:
— Подождите! Остановите экипаж!
Торнбери резко обернулся и в изумлении воскликнул:
— Что случилось?
— Пожалуйста!
Эйден остановил лошадей, и Джессика сама, не дожидаясь, пока герцог спустится с козел и обойдет фаэтон, чтобы помочь ей сойти на землю, спрыгнула и побежала к небольшой полянке.
Там она упала на колени, стянула перчатки и, осторожно приподняв поникшую головку голубого колокольчика, распрямила вялый стебелек, подгребла к нему землю и уплотнила пальцами.
— Вот так-то лучше.
Сбоку от нее легла тень.
— Разговариваете с цветком?
В голосе герцога она услышала и удивление, и смущение, и… неужели восхищение?
Джессика поднялась и натянула перчатки.
— А что вас удивляет?
Свою эксцентричную привычку вести разговоры с растениями Джессика таила от посторонних, но какая разница, что подумает о ней Торнбери.
Он чуть склонил голову, а она пояснила:
— Цветы ведь живые, вы же знаете. То, что они не могут ответить, совсем не означает, что они ничего не слышат.
Она напряглась в ожидании насмешки: «Три, два, один…» — но он улыбнулся и кивнул:
— Вы правы.
Джессика прищурилась, не поверив своим ушам: неужели этот невежа действительно признал, что она права? Нет, наверное, показалось.
Они пошли к фаэтону. Став сбоку от экипажа, он положил руку ей на талию, чтобы помочь подняться, и Джессика затаила дыхание. Длилось это мгновение, а в следующее она взлетела в воздух как пушинка и оказалась на своем месте. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она была ошеломлена, сбита с толку. Чтобы избавиться от взгляда этих изучающих зелено-голубых глаз, когда он посмотрел на нее, прежде чем закинуть своими сильными руками в экипаж, она тряхнула головой.
Герцог обошел фаэтон и занял свое место на козлах, потом взял вожжи и пустил лошадей ровной рысью.
Какое-то время они ехали молча, затем Торнбери откашлялся и спросил:
— Теперь, когда мы в парке, мне хотелось бы вновь принести извинения за свое ужасное поведение на балу у Шиллигемов.
Джессика выдохнула и заставила себя обдумать его слова. Первой мыслью было напомнить, что он уже извинялся, а она не приняла его извинения, но это было бы неучтиво.
