— Кстати, о твоей невинности, — он жестоко ухмыльнулся, — пистолет ты держала не как девственница, а как профессиональная убийца. Так что это нужно проверить.
Дыхание его обжигало, жарило кожу. Одно его дыхание приносило мне боль. Он мог войти в меня, мог ворваться.
Сделать больно мог, но медлил.
— Есть только одна проблема, Жасмин. Мне мало твоего тела.
— Почему? — я не понимала.
Я должна была стать женщиной Давида Басманова, чтобы проникнуть глубже. В его сознание, в его тайны. Я хочу уничтожить его изнутри, и если цена этому — невинность, то так тому и быть.
— Твое тело при любом раскладе мое. Оно мне предназначено. Оно — мой подарок. Тебе заплатили, чтобы оно было моим. А вот твоя душа — это черный ящик Пандоры.
Он говорил рваными фразами.
И не делал мне больно. Я ждала от него чего угодно, но только не нежности.
— Особый кайф уже не в том, чтобы просто взять тебя. Кайф в воздержании с тобой, Жасмин. Ты мне интересна.
Все закончилось в один миг. Тяжесть его тела исчезла.
Когда на постели я осталась одна, Давид продолжил:
— Тебе заплатили, и ты пришла.
Добровольно и никак иначе. Так будь добра держать в своих руках мой член, а не пистолет.
Он начал одеваться. Застегнул ширинку, после — зазвенела пряжка ремня.
У меня не было сил накрыться, и он рассматривал меня сзади. Черный взгляд шарил по бедрам, ягодицам и талии.
— Будь добра не шутить своими губами, а сосать. Когда я скажу это делать. Ведь тебе заплатили, верно?
Он надевал рубашку. Ту самую, что снял с меня. Пуговицы щелкали одна за другой.
— Не слышу ответа, — Давид помрачнел.
— Заплатили, — я согласилась.
Я нашла в себе силы перевернуться, но ощущение его власти надо мной никуда не ушло.
Я накрылась теплым одеялом и поняла, как сильно замерзла. Холод и одиночество проникли внутрь. Я осознала, насколько я одинока.
Когда я жила местью, я жила, а сейчас… будто выгорела.
— Все остальное меня не интересует. Маникюр твой не интересует. Шутки твои глупые — не интересуют. Мне все равно, кто тебя стрелять учил и карате обучал.
У меня есть проблемы поважнее, девочка.
Он не говорил.
Припечатывал.
Возбуждение спало, Давид ожесточился.
За годы в неволе он стал очень жестоким человеком — тюрьма научила.
— Надеюсь, ты усвоила урок, моя маленькая глупая девочка.
Маленькая.
Глупая.
Девочка.
Я обняла подушку, чтобы на нее стекала влага с уголков глаз. Давиду все равно. Монарху все равно. А больше в моей жизни никого нет.
Я пять лет положила на этих мужчин.
