Достаточно ошибок.
Я посмотрела мужу в глаза и подумала, что не прощу его, если он оставит наших детей без отца.
Шорох. Треск ткани. Резкий толчок.
Давид толкает Эмина в спину. Диана сразу кидается к мужу и судорожно вытирает кровь с его шеи, чтобы рассмотреть, цела ли она. Еще не понимая, жив Эмин или нет."
"Он жив.
Я с облегчением выдыхаю.
Диана не отходит от Эмина ни на шаг. Закрывает его собой, поит водой и вытирает с его кожи кровь, пытаясь ее остановить. Порез не глубокий, все будет хорошо.
Давид с омерзением скалится, вытирает нож о свой пиджак и резко прижимает меня к себе.
Он такой сильный. Целый и в безопасности. Когда можешь чего-то лишиться, начинаешь сильнее это ценить.
Я вдыхаю запах пота и крови и с благодарностью жмусь к нему.
Все позади.
Месть — позади.
— Пошли отсюда, — рычит Давид.
Муж дает Виктору приказ — вывести нас отсюда тихо. Он хватает меня за руку и насильно тащит на выход. Я оборачиваюсь в последний раз: Диана прижимает к себе Эмина и целует его, всего в крови, в губы.
Таковы наши судьбы — теперь навеки разлученные.
Я вглядывалась в ее лицо, раньше мне так хотелось, чтобы она увидела меня.
Чтобы она узнала, что я жива.
Что из-за нее в наш дом послали убийц. Все эти годы Диана знала правду, но свято навещала мою могилу и даже иногда — плакала.
Давид останавливается перед самым выходом и дает обещание:
— Передай своему мужу, что, если он когда-нибудь приблизится к Жасмин, я его убью. Настанет момент, и я не помогу. Ни ему, ни вашим детям.
Давид переводит на меня тяжелый взгляд, от которого хочется сжаться.
Муж тяжело дышит — так сильно он устал бороться за меня.
— Это же касается и тебя, Жасмин. Нет здесь подруг. Нет прошлого. Надеюсь, ты это уяснила. Басмановы не дружат с семьей Шаха.
Я все уяснила.
После того, как он разбил Эмину лицо и приставил нож к его горлу — точно все.
Через несколько минут мы сидим в салоне автомобиля и мчимся по ночному Волгограду. Я забыла, как пахнут сигареты, пока Давид вновь не закурил. Едкий дым забрался в легкие.
— Можно было обойтись без… — я замолкаю, напоровшись на звериный взгляд Давида.
Без кровопролития, хотела сказать.
— С тобой-то? — кривит избитые губы, — с тобой иначе нельзя. До греха доведешь.
Я складываю руки на коленях и нервно сминаю край своей одежды.
Весь оставшийся путь мы проводим в молчании. Я стараюсь не думать о том, что Давида могли посадить. Только избитое лицо и сигареты, которые Давид выкуривает одну за другой, напоминают о произошедшем.
