Они готовы пойти на всё, лишь бы себя возвысить. Раньше, если в семье чистокровного рождался ребёнок с тёмным цветом волос, тёмными глазами, от такого ребёнка избавлялись. Мы вели себя хуже полукровок и низших. – Гильермо посмотрел на меня и зло проговорил: – Это та история, о которой тебе не расскажут в лицее или в Академии. Но если ты станешь Стервятником, Готье, ты узнаешь больше.
У меня затряслись руки. Неужели всё, что он говорит, правда? Желудок скрутило, и комок подступил к горлу.
– Посмотри вокруг, – Гильермо раскинул руки.
– Вся Академия зиждется на чистокровной идеологии, созданной из лжи, лицемерия и ненависти.
Он замолчал и сосредоточил на мне взгляд. «Ну же, Готье, – было написано на его лице. – Тебе ведь интересно».
– Ты сказал, что… – запнулся я, – что октавианцы – расхитители чужой культуры. О чём ты?
– Стань Стервятником, и всё узнаешь.
40
Утром я проснулся от энергичных звуков корнами и вдобавок к этому ритмичных и громогласных ударов барабанов под окнами. Конечно, выступление устроили в сквере у фонтана, но казалось, весь оркестр Академии собрался у моей кровати.
Я яростно взвыл в подушку. Накануне заснуть совсем не получалось: слишком много мыслей было в голове после встречи с Гильермо. Через стенку я услышал отчаянный крик Оливера, который, уверен, разбудил тех, до кого не добралась октавианская волынка. Хотя, казалось, такого быть не могло. Вся Академия сейчас содрогалась от этой ужаснейшей музыки.
– Прекратите! Изверги! – Следом послышались смутные, неразборчивые возгласы, скорее всего ругательства, но потонули в звуках волынки.
Как вишенка на торте, Оливер кинул что-то тяжёлое в стену, отчего я испуганно вздрогнул. Что в итоге поспособствовало, – ругань Оливера, его попытки проломить стену или наши общие мольбы, – но оркестр закончил выступление и смиренно затих.
Теперь-то я осознал, как прекрасно было просыпаться дома в своей комнате, под хлопотливое воркование Сильвии, – подумать только, раньше её голос с утра раздражал, но теперь меня охватила щемящая тоска.
И как хорошо жилось до всех этих секретов о Бёрко, чистокровных и Октавии. Конечно, была возможность в любой момент отказаться от проживания в полисе, но я посчитал бы бегство постыдной слабостью. Возможно, Скэриэл не зря однажды назвал меня тепличным цветком. Мысли о «родном саде» были под запретом. Да и он не спас бы от мучительных мыслей, свалившихся на мою голову.
Я попросил у Гильермо время на раздумья, но он ответил, что время слишком ценно.
