Щеки его были багровы, а лоб бледен.
Я оставил его на лавке и пошел, почти побежал к реке, потом вдоль реки, всё время хотелось оглянуться, посмотреть, не идет ли за мной кто, но я терпел, терпел, не оглядывался, сутулился, вглядывался в асфальт.
Подумал, что нужно позвонить Милаеву.
Кажется, сразу же забыл об этом, удивляясь, как липко все вокруг, и убегая от этой липкости.
Спустя время вспомнил снова — надо, надо звонить.
Шел и пытался понять, где именно лежит телефон: напрягал ляжки, чтоб он почувствовался, если лежит в кармане брюк, раздумывал, с какой стороны тяжелей рубаха на груди — слева или справа…
Ничего так и не понял, разозлился, полез по всем карманам, нашел, как водится, в последнем, кажется, двадцать пятом по счету, но на самом деле только четвертом.
— А вы… вы что скажете? — спросил я на ходу, задыхаясь.
— В каком смысле? — ответил Милаев иронично.
— У меня есть еще несколько вопросов по поводу всех этих детских африканских дел…
— Вряд ли я смогу вам помочь, — засмеялся Милаев.
— Я и в армии не служил.
— Не служили? — я тоже коротко хохотнул, почти как Алька. — Ну ладно… А что у вас там нового на этой детской скотобойне? Как там Сэл и Гер?
— Это нормальная лечебница, — спокойно ответил Милаев. — Мы зашли в час игр. В остальное время там образцовый порядок.
— Тебе что, Шаров позвонил? Или Слатитцев стуканул и наврал что-нибудь? — спросил я раздраженно.
— Никто не звонил, — ответил Милаев. — И ты не звони, парень. А то мы тебя тоже в бокс посадим, журналист.
Будем пробы брать с твоего блядского мозга."
"Я сунул мобильный в карман брюк и, рванув с места, побежал, словно я живой, юный, мятежный… Напрочь выдохся метров через пятнадцать, шел еще долго с прокисшей физиономией, подбородок в клейкой слюне.
Теперь уже позвонили мне.
— Я тебя уволю, — захохотал главный, как ведро с железяками.
— Американского кино обсмотрелся, дебил? — выхаркнул я ответ. — Уволит он меня! Иди на хер!
— Меня самого уво… — успел, страшно хохоча, пожаловаться главный; у него что-то загромыхало там — кажется, ключи, которые он вечно крутил на своих толстых пальцах, наконец соскочили.
Не успел убрать телефон, он задергался снова. Изготовился повторить главному все сказанное только что, но это оказался совершенно пьяный профессор. Первую минуту я его не понимал вовсе, потом стал разбирать какие-то слова.
— …там их тысячи… гораздо ниже… Они замяли!.. все это велемирское дело!.. если спуститься!.. тысячи!..
