Возился долго, привставал, чертыхался, опять садился — дорога не держала, сбрасывала со скользкого черного крупа. Наконец, догадался — шагнул с дороги прочь, в густую траву, крапивную, полынную поросль, пошел там, хватаясь грязными руками за колючие, кусачие стебли, тянул себя до черных домов, все пытаясь вспомнить, в каком из них видел ту бабку и того пацанчика, блядиного сыночка с подсохшей ручкой.
А первый дом и был их.
В нем едва приметный виднелся огонек — такой скромный, словно его прятали в ладонях.
Толкнул калитку, оказалась заперта.
Долго ковырялся рукой меж прощельев забора, искал внутреннюю щеколду, рука, наконец, застряла, кисть сжало так, что ни вверх, ни вниз.
Дождь поливал, пальцы шевелились в темноте как черви, грязь отекала…
«Так и буду стоять до утра, — подумал. — Выйдет бабка, а тут вора калитка поймала…»
Рванул руку, забор зашатался, калитка качнулась и приоткрылась — я тянул ее не в ту сторону.
По кисти потекло теплое и красное тонкими струйками.
Постучал в дверь.
Где-то в недалекой сарайке отозвался сиплый петух.
Лизнул руку, почувствовал на языке вкус дождя, крови, крапивы, полыни, грязи — грязи больше всего.
Постучал еще рукой, потом ногой, потом один раз ударился лбом.
— Ктой-то к нам? — отозвалась баба Настёна через минуту. Ее бабой Настёной звали, вспомнил.
— Это от Оксаны! — громко ответил я и тут же напугался: ее ж убили, как меня поймут, что подумают.
Провернулся, как старый сустав, замок, из двери дохнул на меня запах сельской избы, тут же бабка включила в прихожке свет, я зажмурился.
— С того света, что ли? — спросила бабка и, сощурившись, некоторое время смотрела на меня. — Сам не из могилы вылез? — поинтересовалась, разглядывая меня.
— Упал, — пояснил я, отирая грязь на животе, на бедрах, на ногах."
"— Чё ж ты упал не по-людски, — сказала бабка. — Упал бы в гроб, во гробе-то посуше, а ты как есть в яму сноровил.
— Можно войти? — спросил я, дрожа всем телом.
Она наклонилась, выхватила откуда-то из-под лавки тапки, бросила к моим ногам.
— Разувайся, а то грязишши…
С трудом снял ботинки, на каждом из них висела грязная, вперемешку с травой, борода.
Вослед за бабкой прошел в избу. Пацаненок сидел в маечке на кровати, худой и прозрачный настолько, что я поначалу даже тень его не разглядел — она тонко спряталась у недоростка за спиной.
— Привет! — сказал я ему. — Здравствуй, малыш.
Он посмотрел на бабушку, потом опять на меня, ничего не ответив.
— Про мать-то ему не говори, — сказала бабка просто.
