За их спинами были рядами расставлены штук пятьдесят кресел, видимо, для приглашенных. Я узнал только несколько знакомых лиц: коллег, наверное, тщательно отбирали.
Метров за десять до стола финансовый директор обернулся и рукой сделал мне знак подождать, а сам подошел к сидящим за столом остальным директорам. Я остался один, брошенный посреди сцены, словно мебель, которую поставили, не сообразуясь ни с каким смыслом. В такой ситуации трудно не почувствовать себя дураком… Я сунул руку в карман, приняв небрежный вид, но на самом деле мне было очень неуютно и унизительно быть выставленным вот так, в парадном сером костюме, всем на потеху.
Финансовый директор стоял перед президентом, слегка наклонившись вперед. Их разговора я слышать не мог, но было ясно, что моя кандидатура внесла сумятицу в развитие событий.
Дюнкер несколько раз принимался размахивать руками, указывая пальцем себе за спину, туда, где стояли кресла. Ни он, ни остальные на меня ни разу не взглянули. А я стоял, как вбитый в сцену кол, и не осмеливался поднять глаза на публику.
Наконец финансовый директор подошел ко мне и поманил за собой.
— Сядьте, пожалуйста, вон там, — сказал он, указав на кресло, которое какой-то здоровяк нес на руках из задних рядов.
Я пошел в ту сторону, довольный, что могу наконец хоть как-то двигаться, а прежде всего — могу отвернуться от публики. К моему большому удивлению, этот тип поставил кресло в отдалении, метрах в пяти-шести от остальных. Черт-те что… Меня изолировали, как зачумленного.
Я сел, чувствуя, как во мне поднимается гнев. И этот гнев сразу придал мне мужества. Теперь я жаждал реванша.
Через несколько секунд один из незнакомцев, сидевших за столом, встал и подошел ко мне. Представившись ревизором, он попросил предъявить документы, а затем дал мне подписать какую-то бумагу, которую я бегло пробежал глазами по диагонали. Это была декларация о том, что я выдвигаю свою кандидатуру. Он тут же вернулся на место, снова оставив меня в одиночестве.
Со своего кресла я мог видеть только спины директоров: ровную линию темных костюмов. Седые волосы единственной среди них женщины были коротко острижены, словно она стремилась затушевать свое женское начало, чтобы лучше интегрироваться.
— Дамы и господа, приветствую вас.
Голос звучно раздался в мощных репродукторах, и по залу прокатилась волна покашливаний, словно люди решили, что больше уже откашляться им не позволят. А потом наступила тишина.
