Мягкий, рассеянный свет никак не вязался с моим теперешним состоянием. Я почти сразу увидел Дюбре. Он неподвижно сидел за фортепиано, повернувшись ко мне спиной и опустив руки на колени. Я промок до нитки, по лицу и одежде струилась вода, стекая на персидский ковер.
— Ты рассержен, — сказал он самым что ни на есть спокойным тоном, не поворачиваясь ко мне. — И это хорошо. Никогда не надо таить в себе гнев или разочарование… Давай, выговорись. Если хочешь, можешь кричать.
Это выбило почву у меня из-под ног. В мои планы входило на него наорать, но теперь кричать означало повиноваться его воле… Мой порыв разбился и захлебнулся, и я почувствовал себя марионеткой: моими чувствами и поступками управляли, дергая за невидимые ниточки.
Но я решил не поддаваться его влиянию и набросился на него:
— Что вы сделали с Одри?
Никакого ответа.
— Что она тут у вас делала?
Молчание.
— Я запрещаю вам вмешиваться в мою личную жизнь! Наш договор не дает вам права играть моими чувствами!
Он по-прежнему ничего не отвечал.
В углу я заметил сидящую на диване Катрин."
"— Я знаю, что вы презираете любовь. Она для вас — ничто, пустое место. На самом деле вы просто неспособны любить. Вы меняете женщин, которые все, как одна, вдвое моложе вас, потому что боитесь влюбиться хоть в одну из них. Это вас устраивает: вы добиваетесь того, что вам надо от жизни. Вы навязываете свою волю, а для вас это — предел мечтаний. Я у вас в долгу и знаю цену своего долга. Но все это бесполезно, если не умеешь любить, любить человека, любить людей… Вы курите в общественных местах, вы разъезжаете по полосе общественного транспорта, вы презираете интересы других людей.
Но если отгородиться от всего мира, как тогда узнать, что нужно людям? Невозможно жить только для себя, жизнь тогда теряет смысл. Никакие блага в мире не способны заменить тепло человеческого общения, чистоту чувства, даже искреннюю улыбку соседа на пороге дома или дружелюбный взгляд прохожего. Ваши теории безупречны, эффективны, даже гениальны, но вы забываете об одной вещи, всего-навсего об одной, но она-то и есть главная: вы разучились любить.
Я замолчал, гнев перехватил дыхание. Мой голос затих, и в огромной комнате воцарилась полная тишина. Дюбре так и остался ко мне спиной, Катрин сидела, не поднимая глаз. Оба не двигались.
Я повернулся и пошел к двери, но на пороге обернулся и крикнул:
— Не смейте трогать Одри!
Еще какое-то время слова Алана, казалось, раздавались в пустоте. Потом в гостиной повисла тишина.
