Прав был шеф, Сашка слишком вспыльчив и скор на выводы. Сейчас остынет и приползет извиняться. Только тут я ошиблась… очень серьезно. Не подумала о концентрации амбиций вкупе с дикой ревностью. Кое в чем Белову уступаю… В силе, например…
Не успела выйти из своего кабинета, как была застигнута врасплох. Не церемонясь, сгреб в охапку и затащил в свое логово. Пячусь назад перед возбужденным мужчиной, у которого дилемма на лице: поцеловать или придушить?
18
— Белов, ты это что удумал? — пытаюсь добавить в голос твердости, но не получается.
Скрипучая нотка ударяет по слуху. Прекрасно понимаю, что озабоченный видит мою слабость и загнанный взгляд. Тряхнув головой, меняю тактику, делая шаг вперед сама.
— Ведьма! — жесткий поцелуй, жадный… будто проглотить меня пытается целиком, засасывая яростно и тараня языком.
Это не похоже на обнимашки и нежности. Мы сцепились словно противники. Правду говорят, что в любви как на войне — пленных не берут.
Любовь без страсти — это дружба. Страсть без любви — почти вражда.
(Татьяничева Л.К.)
Где-то щелкнуло в мозгу и отпустило с тормозов окончательно. Я брала то, что мне долгие годы недодавали. Кровь кипит в жилах. По всему телу разливается сладкая истома. Ближе. Резче. Брать все, что предлагают. Мелкими покусами мечу и зализываю языком. Ловлю остервенелый взгляд, совершенно безумный… Должно быть, у меня такой же. Взлетаю и падаю взвыв. Заглушаю свой рев, впившись в шею.
— Ты живой? — могу говорить через время, поняв, что просто говорить могу. Есть язык во рту, им можно щупать зубы… есть мозг, который включился на «дзинь», сообщая, что он все-таки на месте.
Сижу верхом на Александре Сергеевиче. Ноги мои закинуты на стол. Стул, на котором Белов сидит, развернут спинкой в обратную сторону. Он меня держит, впившись в бедра. Интересно, как такая поза называется?
— Ты совершенно сумасшедшая, — смотрит на меня, будто только что увидел.
Размыкаю нашу букву «зю». Осматриваю насколько повредилась моя одежда. Скулю вслух. Все пуговицы на блузке вырваны с «мясом», бюстгальтер порван спереди и восстановлению не подлежит, как и разорванные трусы, валяющиеся посередине.
Собираю свои бедные тряпочки, успевая поглядывать, как медленно приходит в себя мой любовник.
Белов проводит рукой по волосам, оглядывает кабинет. Так же осматривает меня, ухмыляясь.
— Чего радуешься? — начинаю шипеть. — На себя посмотри!
Его рубаха — в клочья, на груди виднеются не слабые борозды от моих ногтей. Губа Саши начинает опухать и кровоточить.
