– Эй, ты чего? – заволновался Несмелов. – Прекращай, Олежка, очнись. Товарищ майор, скажите ему…
А потом все словно окаменели. Смотрели, как красноармейцы вытаскивают тела с поля боя, проверяют кузов второго автомобиля (который оказался пустым). Несколько человек побежали к заводу, пригнали автомобили. Машины опергруппы тоже подошли. Маркуша докладывал: гражданские целы, дома и обстановка понесли материальный ущерб, да и черт с ними.
Его слова плохо усваивались. Злоба душила. Гордин двинулся к гаражу, остальные – за ним. Пленный что-то шамкал разбитой челюстью, пытался скроить презрительную гримасу. Он валялся на голом полу, красноармейцы смотрели на него, как на раненую крысу, которую непременно надо добить.
Контрразведчики избавили их от искушения, выгнали всех на улицу.
Андрей схватил пленного за грудки, прижал к стене. Все хотят действовать трезво, но бешенство порой сильнее. Глаз Нахабцева заплыл, превратился в сочную сливу. Андрей ударил в другой – для симметрии. Диверсант приложился затылком о стену, взвыл от боли.
– Застрели меня, майор, не мучай…
– Даже не подумаю, – выдохнул ему в лицо Гордин.
– Ты ценный фрукт, пристрелить тебя будет непростительной ошибкой. Сейчас мы нащупаем твой болевой порог и будем выколачивать из тебя душу. Ты будешь жить, радуйся. Но жизнь твоя будет такой, что тебе не понравится и смерть покажется избавлением. – Он снова отвесил «капитану» мощную затрещину, клацнули остатки челюсти.
– Что ты хочешь? – прошепелявил ряженый. – Я ничего не знаю…
– Ты же русский? – Гордин немного успокоился. – Служил в Красной армии, так?
– Да, попал в плен на Дону в 1942-м… Или, по-вашему, сдался… Подожди, не бей, хватит… – В горле предателя что-то забулькало.
