Он внимательно посмотрел на Ельцова и засмеялся:
— А я вас знаю, я за вас в шестидесятом болел на первенстве Москвы.
— Видимо, поэтому я и стал чемпионом, — улыбнулся Ельцов.
— Точно. Все в порядке, проезжайте. — Лейтенант вернул документы.
— А ты знаменитость, оказывается, — удивленно сказала Наташа, — если бы не…
Она осеклась.
— Ну что ты замолчала, говори смело, если бы не тюрьма, то я стал бы звездой, как Эдита Пьеха.
— Я не то хотела сказать.
— Не лукавь, ты хотела сказать именно это.
Пикируясь, они проехали мост над озером и оказались в интеллектуально-литературном заповеднике.
Машина ехала мимо заборов и дач, в которых, видимо, в этот момент создавались шедевры отечественной словесности, а у каждого встречного человека на лице отражались раздумья о судьбах мира.
Но это для дилетантов. Юрий, хоть и немного проработал в «Литературке», но понял, что в основном письменники, владельцы дач в этом дивном уголке, лудят романы, которые непременно должны понравиться в ЦК КПСС, а раздумья на челе у встреченных литераторов незатейливы, как грабли, и мыслят они, как попасть в тургруппу в Будапешт или вырвать денежное пособие из Литфонда.
Дача Женьки, вернее, ее родителей была как раз напротив маленького прудика. Ее отец купил дачу у вдовы хорошего, поэтому весьма небогатого писателя. Когда-то, в конце сороковых, по распоряжению Сталина группе писателей-фронтовиков здесь были выделены большие участки и по себестоимости проданы финские одноэтажные домики. Женькин отец был большой строительной шишкой.
Он немного расширил дом, провел водопровод, газ, соорудил отопление, пристроил еще одну комнату и увеличил террасу, а на участке поставил изящную беседку-бельведер, и получился милый и очень уютный домик.
Ворота были открыты, несколько машин уже стояли у дачи, на участке горел костер, над которым колдовал невысокий парень в голубой рубашке и джинсах.
Ельцов не видел его лица, но все равно сразу узнал — это был Хамид Рашидов, прекрасный кинорежиссер из Ташкента.
Он обернулся, увидел Юру, выходившего из машины, и замахал ему руками.
— Юрка, шайтан, иди ко мне, я плов не могу бросить.
Ельцов пошел к костру, и они обнялись.
— Знаю, все про тебя знаю, — вытирая вафельным полотенцем разгоряченное от огня, лицо сказал Хамид, чуть растягивая по-восточному слова. — Я же к тебе приехал. Дело есть. Золотое дело.
— Поговорим потом.
— Потом, потом, — серьезно ответил Рашид, — здесь нельзя, я мужской работой занят. Плов делают только настоящие джигиты.
