Кот стоял, прижавшись к ноге хозяина, и, казалось, тоже смотрел в спину Лени Сретенского.
Ястреб шел легко и упруго. И Филин позавидовал его молодости и силе. И усмехнулся. Да, бывший вор Леня Сретенский добро помнил. Федору отвесил за все, что тот для него сделал, Махаона не забыл.
Когда светлое пятно рубашки Ястреба скрылось за деревьями, Филин твердо решил отдать его Золотому. Он не испытывал ни жалости, ни угрызений совести. Когда-то, чтобы сторговать себе волю, он отдал ментам своего ближайшего кента Америку.
Тот уехал в Дорлаг, а Филин слинял из Москвы.
В мире, где он жил, где крутились миллионные суммы общака, не было таких слов, как «дружба» и «жалость».
Такси Ястреб поймал быстро. Переделкино было местом заметным. Писатели приезжали на дачу и в Дом творчества. Неплохо устроился Филин, живет в окружении «инженеров человеческих душ», рыбку с ними ловит. Наверно, лепит им горбатого, что он бухгалтер, вернувшийся с северов и доживающий свой век на скромную пенсию.
Ястреб открыл окно и закурил. Не складываются дела.
Словно кто-то разруливает их не так, как ему нужно. Болезнь, история с Гиви, теперь Филин-жмот. Ястреб точно знал, что никаких клиентов старая падла не ищет. Есть у него эти бабки. Есть.
А что, если сговорить ребят да потревожить Филина? Подумаешь, вор в законе. Утюжком пройтись, он и покажет свои лабазы каменные, где алмазы пламенные лежат. Дельная мысль. И вспомнился ему разговор с Шориным, когда он принес ему цацки Бугримовой.
Шорин вынул из сумки тяжелый ларец, отделанный золотой канителью, которая переплеталась в затейливые латинские буквы.
— Коробка эта большой цены вещь! — Ястреб осторожно потрогал тонкую, как паутина, золотую проволоку.
— Но, к сожалению, улика.
— Уничтожим.
— Зачем? Скинь ее людям понадежнее. Бабки себе возьмешь. Есть кому сдать?
— Есть, — не задумываясь, ответил Ястреб."
"Шорин открыл ларец. В тусклом свете зимнего дня камни замерцали магическим светом.
— Да, — сказал Шорин, — много крови, наверно, на этих камнях.
Он достал из бумажника две фотографии, покопался в ларце и отобрал необыкновенной красоты ожерелье, бриллиантовый кулон и перстень с огромным изумрудом.
Сличил.
— Вот ради этого ты и ставил дело.
— А остальное?
— Остальное? — Шорин погладил пальцем броши, кольца, браслеты. — Остальное наверняка найдут сыскари. А эти три вещи — никогда. Помнишь, ты ставил дело по музею Алексея Толстого?
— Еще бы.
— Так вот, мой друг, ведь сыщики наши все нашли, кроме одной французской броши.
