Я просто вспомнил Пушкина.
— Что-то я не припоминаю этих строк.
— Я тоже.
Он быстро шел по улице Горького. Миновал ресторан ВТО, Елисеевский и свернул в Козицкий переулок.
Золотой жил на Вахрушенке. Когда-то это был самый жиганский центровой район. Много лет назад, до всяких там революций и прочих неприятностей, купец Вахрушин построил здесь доходные дома. Селился в них небогатый служивый люд, хозяева мелких лавочек. В глухих закоулках бесконечного двора, соединенного арками, жили московские люмпены: мелкие ремесленники, извозчики, трактирные половые, банщики.
Дурная слава была у Вахрушенки. Пережила она революции и войны и осталась все тем же жиганским местом в самом центре столицы развитого социализма.
Золотой жил на так называемом заднем дворе. Ельцов вошел в подъезд, в котором, на удивление, было чисто и не воняло кошками, по стертым каменным ступенькам поднялся на третий этаж. У пятой квартиры лежал ворсистый половик, дверь была аккуратно обита синим дерматином. Старая эмалевая табличка с цифрой пять осталась, видимо, от давних вахрушинских времен.
И звонок был старый, такой же, как и на двери его квартиры, и надпись по кругу: «Прошу повернуть».
Юра повернул ручку. Послышались шаги, дверь отворилась. На пороге стоял человек лет семидесяти, белая шелковая майка выгодно оттеняла синь затейливых татуировок.
— Тебе чего, мил человек? — усмехнулся фиксатым ртом пожилой господин.
— Мне бы Виктора.
— А ты кто будешь, любезный?
От голоса его и манер повеяло тюремной этикой.
— Я от Петро.
— Заходи, мил человек.
Ельцов шагнул в чистую прихожую.
— Так чего тебе надо? — снова поинтересовался хозяин.
— Разговор к Виктору имею.
— Нет его дома, я его братан старший. Алексей.
Хозяин коротко и цепко пожал Ельцову руку.
— Юрий.
— Ага. Понял я. Тебя Витек давно ждет. Ты в мае откинулся?
— Да.
— Не торопился к нам, не спешил.
— Беспокоить не хотел солидного человека.
— Это хорошо, что ты жизнь так понимаешь. Но Витька нет. Хочешь, со мной посиди. А хочешь, поищи его в «Яме».
— Я пойду поищу его.
— Иди, милок.
У входа в «Яму» по воскресному дню толпился народ. Очередь заворачивала за угол на начало Столешникова. Но Ельцов уже знал секретный ход. Он вошел под арку, миновал гору пустых ящиков, открыл дверь, обитую жестью, и спустился по ступенькам.
— Ты куда? — возник на его пути человек в грязной белой куртке.
— К своим.
— Кто свои-то?
— Голубев Валька, Тарас…
— Иди.
В зале, как всегда, пахло кислым пивом и табаком. Гул встретил его.
