Больше он ни о чем не хотел думать. Как в спецназе: задача поставлена — ее надо выполнить любой ценой.
Из дома он вышел решительный и злобный. На улице Горького сел в троллейбус, доехал до Пушкинской, перешел на другую сторону и у кинотеатра «Центральный» столкнулся нос к носу со своим бывшим шефом.
Главный редактор был таким же, как и два года назад. Несмотря на летний день — темный костюм, крахмал белой рубашки, дорогой, но скромный галстук, депутатский значок на лацкане.
— Здравствуй, Ельцов, — сановно кивнул головой главный.
Но руки не протянул.
— Здравствуйте.
— Вернулся?
— Как видите.
— Дурь из тебя там выбили.
Ельцов усмехнулся.
— Чего молчишь? Обижен. На кого, на партию обижен? Наказали тебя? Да, наказали, но для твоей же пользы. Работаешь?
— Работаю.
Злость медленно поднималась, захлестывая сердце.
— Кем работаешь?
— Тренером.
— Пристроился, значит, на легкие хлеба. А почему на БАМ не поехал или на Тайшет?
— Вы что-то путаете. Тайшет давно построили…
— Не лови меня на мелочах, ишь ты! Тайшет — это иносказательно.
Пришел бы ко мне, я тебе помог бы на грандиозную стройку на Диксоне попасть. Повкалывал, трудом смыл пятно, авторитет в коллективе заработал, в партию вступил бы."
"К бровке тротуара подъехал «Москвич», из его открытого окна магнитофонный голос Аркаши Северного пропел:
Ведь я институтка,Я дочь камергера…— Гадость какая, — сказал главный, — что поют, что слушают! А может, тебе нравится?
— Нравится, очень нравится.
— Не наш ты, я за тобой давно это приметил. Не наш, — печально изрек главный.
— Это точно. Не ваш я. Только, к сожалению, долго сам этого не знал. А то бы от армии закосил да в Африке с автоматом не бегал. Поздно я понял, что не ваш. А на партию вашу я положил с прибором.
Ельцов повернулся и пошел через улицу.
— Гнилой ты! Гнилой! — в спину ему крикнул главный.
Но Ельцов уже перешел улицу. И она, как пограничная река, вновь разделила прошлое и настоящее. На той стороне осталась редакция с бегущей на фронтоне строкой, повествующей, что народ и партия едины, главный редактор с алым депутатским значком на лацкане номенклатурного костюма, утренние мрачные мысли.
Он перешел реку и шагнул в другой мир. И в мире этом стояли у памятника Пушкину «часовые любви», в нетерпеливом ожидании сидели на лавочках хитроглазые пожилые дамы, забавный парень в джинсах играл с ушастой таксой.
— Ушел, оставив за собой выжженную землю, — вслух подумал Ельцов.
— Вы это мне? — повернулась к нему миловидная женщина.
— Нет.
