А вскоре взору предстала полная картина: проселочная дорога со следами недавних боев. Прямо через нее была вырыта траншея, а дальше, присыпанная кое-где песком, она представляла немалое препятствие для телег. По обе стороны от дороги из земли занозисто проглядывала колючая проволока, а на холме, изрытом взрывами и неровными проплешинами, произрастала трава.
Поднялась Оксана. После сна девушка выглядела посвежевшей, прехорошенькой.
— Чего ми чекаемо[5], пан? — подошла девушка к Богдану.
— Когда мы пийдем до Остапа?
Старшина посмотрел на девушку. Глаза у нее темно-серого цвета, каким бывает только омут; в такой глубине легко утонуть, поэтому он суровее, чем того требовал случай, произнес:
— Ждем человека от волостного старшины. Скажет, как нам быть далее. — Девушка понимающе кивнула. — А вот и он, — облегченно произнес Богдан, глянув в окно.
Выскользнув из объятий утреннего тумана, в сторону хутора уверенно шагал коренастый человек в форме офицера Красной армии.
Ступив на крыльцо мягкими яловыми сапогами, намокшими от воды, он постучал в дверь. Старик открыл ему и с чувством, какое можно наблюдать у верного человека, произнес:
— Проходите, пан, мы как раз вас ждали.
— Где беглянка? — громко поинтересовался, войдя в сени, гость.
На нем было ношеное армейское обмундирование, на плечах погоны старшего лейтенанта. Но к одежде он относился бережно: небольшие дырочки на рукавах гимнастерки аккуратно заштопаны, на ткани ни пятнышка.
В движениях его присутствовала характерная сноровистость, хватка, в темных глазах затаился немалый жизненный опыт, ощущение такое, что собеседника видел насквозь. За портупею заткнута офицерская пилотка, на которой был закреплен трезубец. Сапоги яловые, матовые голенища надраены так старательно, что аж сверкали, низкие каблуки подбиты в ровную подкову.
— Я здесь, пан, — выскочила из горницы Оксана. — Остап с вами?
Вошедший офицер некоторое время смотрел в счастливые девичьи глаза, а потом с размаху отвесил ей крепкую оплеуху.
— За что, пан?! — невольно вскрикнула от обиды дивчина, прижав узенькую ладонь к обожженной щеке.
— Шлюха комиссарская! Всех сдала! И побратимов своих, и милова своего, Остапа!
— Про що ви говорите, пан? — в ужасе заморгала Оксана. — Ничого такого не було. Никого не предавала.
— Не предавала, говоришь? — закипел яростью гость.
