И на следующий день, не дождавшись возвращения, запрягла коня в сани, поехала к лесорубам отнимать свое…
Конечно, ни в палатке, ни на деляне никто не ждал Ольгу. Бригада работала с рассвета. Да так, что тайга гудела.
Ольга подъехала ближе и ахнула. Ее сожитель уже освоился. И обрубает сучья, ветки с поваленных деревьев, ловко орудуя топором. Он даже не видел бабу, не оглядывался."
"— Эй ты, мудило! А ну вертайся домой, паршивец! — ухватила мужика за локоть. Тот от неожиданности топор выпустил. Глянул на Никитина, моля о помощи.
Федор понял. Подступил вплотную и гаркнул так, что с еловых лап снег сугробами посыпался:
— Ты, мать твою блохи жрали, что тут забыла? Иль не знаешь, что сюда посторонним нельзя возникать?
— Я жена его! — открыла рот Ольга.
— Пшла вон отсюда, барбоска лохмоногая! Ишь, жена из-под забора! Да таких до Москвы раком не переставишь. Чеши отсюда! — заорал так, что конь из упряжи вывернулся.
— Чего орешь? Я не к тебе, к своему приехала! А ты закройся! Не то живо управу сыщу! — вырвала кнут из-за пояса и тут же, не успев опомниться, слетела с обрыва в сугроб вниз головой.
Завернувшаяся юбка заголила толстый зад. Мужики, глядя на бабу, животы надорвали со смеху.
Ольга еле выбралась из сугроба. Она уже не решилась подойти вплотную к сожителю. Звала из саней:
— Санька! Сколько ждать тебя буду? Ну, подурили, и будя! Вертаемся домой.
Мужику надоел ее зов. И, набравшись смелости, ответил громко, так, что конь удивился, поверил, что в хозяевах у него мужик был:
— Пошла в жопу! Чтоб больше я тебя никогда не видел, дура!
Ольга злобой зашлась.
Но поняла — тут она не у себя дома: в первый раз пинка схлопотала, во второй чего похуже получить сможет и, стеганув коня, поехала в село уже не сожительницей, а бабой-одиночкой.
А через неделю, приехав в село за хлебом, выдержал бригадир натиск Никиткиной бабы. Та к Федору подступила с ружьем сбежавшего мужика. Грозилась пристрелить, как собаку, за то, что он — разбойник и вор.
Уж чего только не услышал о себе Никитин.
Окажись у него нервы послабее, не донесла бы баба себя обратно в дом. Уж как ни обзывала, чего ни пожелала, кляла на чем свет стоит. Грозилась засудить и засадить на самую Колыму.
— Что пугаешь, малахольная? Иль тут лучше, чем на Колыме? Да с моей деляны даже смертник смоется. Предпочтет расстрел. У меня все такие, как твой бывший, вкалывают! Потому что жить с тобой все равно что десяток повешений и сто расстрелов пережить.
