Иннокентий вытащил из-под стола бутылку самогонки.
— Давай обмоем начало! — предложил Даниле и спросил: — Как думаешь, за сколько управимся? Сложимся к зиме?
— Через неделю обживать будете.
— Неужель каждый день приходить станешь? — изумился старик.
— Конечно, — пообещал уверенно Данила.
Через неделю он и впрямь выложил стены. Иннокентий не мог нарадоваться. Вот ведь и мечтать закинул, а глянь — сделано…
Данила уверенно чувствовал себя в доме старика. Он перестал быть чужим. Здесь каждому его приходу радовались искренне.
И он работал. Но так, словно строил для себя.
Когда закончил кладку, старик долго ходил вокруг дома, расширившегося сразу вдвое.
— Теперь штукатурить надо стены. Но не сразу. Надо дождаться, пока осадку дадут, высохнут, — говорил Данила и добавил: — Недели через три, думаю, можно будет начать.
Наташка глаза опустила. И спросила тихо:
— А приходить к нам будете?
— Если не помешаю, конечно, приду. Кстати и осадку проверять буду, — предложил Данилка.
— Нешто дозволенья испрашиваешь? Да запросто приходи! Как к себе, — ответил старик.
Данила после такого ответа и вовсе осмелел.
Вместе с Толиком углубили и расширили подвалы в доме, зацементировали их. А когда пришло время, оштукатурил дом снаружи и внутри. Да так, что из избы — в хоромы превратил.
Единственное, что не мог сделать сам, — покрыть крышу. Так и с тем не обошлось без него. Человека нашел. Который даром все сделал. Ему Данила деревянный дом кирпичом обложил.
Теперь он, что ни день, с Наташкой встречался.
Она поначалу робела, трудно привыкала к приезжему. Уж больно дерзкие у него глаза. Всю ее обшаривали. Это пугало. Девушка краснела от этих взглядов, терялась, случалось, убегала, не выдерживая пристальных разглядываний. Но вечером, когда Данила заканчивал работу, они шли в луга. Цветастые, душистые.
Наташка испугалась в тот первый день. Темно было. Спала деревня. А Данила позвал ее погулять немного. Отдохнуть после работы. Она и впрямь устала. Но согласилась. И за руку с приезжим вышла со двора.
Они брели по лугу не спеша. Трава измочила росой все ноги. Данила поднял ее на руки. Внезапно. Она ойкнула, схватилась за шею. Обвила обеими руками."
"— Ласточка моя синеглазая! — прижал он ее к груди. И поцеловал сухими, жесткими губами долгим поцелуем.
Наташка выскользнуть хотела. Испугалась:
— Не надо, Данила!
— Почему? Иль противен я тебе? Иль другого любишь? — не выпускал он девушку. Та молчала. Она и сама не знала, что ответить.
