Что ее, как всегда, можно запугать, прогнуть под свои нужды, что с детства вдалбливаемое «рядом с ябедами все мрут» будет и дальше безотказно работать.
Оно и работало!
Если бы Марат тогда не взял в руки мой телефон, я бы никогда и никому не призналась в происходящем! Я бы терпела это до скончания веков, уверенная, что выхода нет, что никто не в состоянии спасти нас из этой паутины.
Я бы терпела! Подыхала, выла ночами, но терпела, не допуская мысли, что можно что-то изменить.
По следам уже бежали неконтролируемые слезы, а Марат продолжал добивать:
— Он лечил ее за ее же счет, а не за свои деньги.
А его угрозы навредить ей, отстранить от лечения — это способ держать тебя на коротком поводке. Фактически, Матвей — последний, кому была нужна ее смерть, потому что тогда бы снова началась возня с завещаниями и мог обнаружиться подлог. И ты бы стала наследницей практически всего. Все его россказни не стоили и выеденного яйца.
Как же чудовищно цинично.
И без того пугающий образ брата трансформировался в оскаленную пасть смеющейся гиены.
Как же ему весело было все это время. Как же он кайфовал, дергая за веревочки и вынуждая меня на пустом месте преклоняться перед ним. Как наслаждался украденной властью.
Меня затрясло еще сильнее.
— Сень, все закончилось. Он больше не тронет ни тебя, ни мать.
Я замотала головой, отказываясь принимать услышанное.
В груди расползался дикий жар. Боль, настолько невыносимая, что хотелось стечь по стене на пол, свернуться в клубочек и, обняв себя, выть.
— Есь, — муж встряхнул меня, так клацнули зубы, — ты слышишь меня? Все закончилось.
Твоя мать в безопасности, к ней никто не сунется. Ты тоже с этого момента будешь под охраной, а Матвею придется отвечать перед законом за фальсификацию.
Вожделенное облегчение не приходило.
Вроде все, можно выдыхать, но вместо это меня наоборот накрыло.
Со всех сторон подступила удушающая темнота, железными крюками затаскивая меня все глубже и глубже в свое омерзительное нутро.
Воздух окончательно перестал поступать и, сколько бы я ни силилась, пытаясь сделать вдох, внутрь ничего не попадало.
Легкие горели, словно в них плеснули кислоты. Пульс разогнался настолько, что я была уверена — не выдержу, что это моя последняя паническая атака, после которой уже ничего не будет.
И снова Марат стал единственным якорем, удерживающим меня отпадения:
— Еська, давай, дыши, — повторял он, растирая мои ледяные руки, — Я с тобой. И никому тебя не отдам. Дыши.
Я опять оказалась у него на руках.
