Лишь бы дала нам второй шанс дала.
Но… я уже тогда понимал, что это конец. Каким-то внутренним радаром ощущал, как рвутся все нити, связывающие нас. Любовь. Страсть. Доверие. Верность. Забота и защита. Все летит в пропасть! Все летит к чертям! И ничего… ничего уже не исправить! А потом она ушла, и моя жизнь лишилась смысла в тот миг, когда за ней закрылась дверь. Я даже боли толком не чувствовал, когда ее друзья мне бока мяли и ребра пересчитывали. У меня душа на части рвалась! У меня сердце коркой льда покрывалось! Я буквально умолял их отпинать меня посильнее.
Сделать так, чтобы мне память напрочь отшибло. Но они не зверствовали. Действовали строго по понятиям — в воспитательных целях. И все же в больничке мне пришлось поваляться, если помнишь. Я планировал Стасю искать, как на ноги встану.
Но… вернулся в пустой холодный дом, увидел погром, который она там устроила. Прочел ее прощальную записку… черт знает, сколько раз и… погром в нашем доме стал еще больше. Я разгромил все, что она не смогла. Все, что уцелело.
А когда не осталось почти ничего, я запер дом и ушел. Ушел, чтобы никогда больше туда без Стаси не возвращаться. По привычке в почтовый ящик заглянул. И даже не удивился, когда обнаружил там документы на развод. В глубине души я ждал от Стаси этого решения. И все же надеялся на чудо. До последнего надеялся. Но в ту секунду все стало кристально ясно — она никогда меня не простит! В ее глазах я теперь навсегда останусь трусом, предателем и изменником. Впрочем, так оно и есть. Против фактов ведь не попрешь, правда? Пусть не намеренно, но я ей изменил.
Я ее предал и теперь имею дело с последствиями. Ты верно сказал, я сам отпустил Стасю. Не стал искать ее и возвращать. Не стал бороться за нас. Так и есть. Но лишь потому, что… я всегда уважал ее выбор, решения! И всегда давал ей то, чего она хочет! Да и других причин у меня хватало. Во-первых, я уничтожил ее доверие ко мне, а без него далеко не уедешь. Во-вторых, я не знал наверняка, чем закончится эпопея с Илоной. Меня вполне могли осудить за это псевдо-изнасилование, и я бы сел.
Надолго. Но скорее сдох бы, чем позволил Стасе жить с клеймом жены уголовника и насильника. Разводом я оградил ее от этого. В-третьих, как я могу у Стаси прощение вымаливать, если даже сам себя простить не в состоянии? Как я мог не узнать ее, отец? Как мог спутать?
— Ох, сынок… — тихо выдал Сергей Алексеевич.
Он явно намеревался продолжить, но Ян перебил его:
— И это еще не все! Я не долечился тогда.
