Внутри что-то оборвалось, надломилось от этого открытия, когда она признала ее окончательно:
«Записка! Моя прощальная записка! За каким чертом он… хранит ее?»
Содержание, насквозь пропитанное отчаянием и болью, гласило:
«Это конец. Я никогда тебя не прощу! Ты убил меня своим предательством. Я умерла. Прежней Стаси больше нет. Та, в кого ты меня превратил, ненавидит тебя всей душой. Всем сердцем. Ты мне противен. И как человек, и как мужчина. Не ищи меня! Не вынуждай переезжать с места на место, играя с тобой в кошки-мышки.
В этом нет смысла. Я все равно не вернусь к тебе. Даже под дулом пистолета! Я скорее под забором сдохну, или же в вонючем наркопритоне! На развод подам сама. На твое имущество не претендую. Об одном прошу… не заявляй на ребят! Они ни в чем не виноваты. Они всего лишь… моя семья. И защищали меня так, как умеют! Прощай, и будь счастлив со своей заразной шмарой. Впрочем, нет. Не заслужил! Надеюсь, однажды ты сдохнешь от сифилиса, чертов ублюдок!»
Это стало последней каплей в чаше ее самообладания.
В глазах предательски защипало. В груди заныло. Из горла вырвалось хриплое и надрывное:
— Да ты издеваешься! Какого черта, Ян? Выкинь это немедленно!
На что Костров лишь обессиленно прислонился спиной к стене.
— Нет, — отозвался коротко.
— Что значит, нет?
— То и значит.
Не чувствуя земли под ногами, Стася ринулась прямиком к записке, намереваясь уничтожить ту во что бы то ни стало. Но Ян преградил ей путь.
— Не вздумай. Она будет висеть там, где висит.
— Ошибаешься, — прошипела Стася, игнорируя его предостережение.
Напрасно. Почти в то же мгновение Ян подхватил ее на руки и опрокинул на диван, угрожающе нависая сверху. Вынуждая изумленно охнуть и замереть под его острым одичавшим взглядом. Судорожно всхлипнув, Стася спросила:
— Зачем? Зачем ты ее хранишь?
— Это все, что осталось у меня… от тебя, — пояснил Ян голосом, ввергающим в трепет. — Твой крик о помощи. Твое последнее… признание в любви.
Глава 38
Остро отреагировав на слова Яна, Стася истерически захохотала, пряча лицо в ладонях.
Она ничего не могла с собой поделать. Оказалась заложницей своих же чувств. Эмоции брали над ней верх. Подавляли волю. Вырывались наружу. Ей плакать хотелось — навзрыд. Орать хотелось — истошно, до хрипоты. А еще, пожалеть себя очень сильно хотелось. Однако позволить себе такой беспечности при этом предателе было для нее непозволительной роскошью. Оставалось только смеяться. Громко. Заливисто. Взахлеб.
