После танковой атаки немцы в первую же ночь собрали своих убитых, а потом принялись восстанавливать линию заграждений. Ползали по нейтралке несколько ночей подряд. Наставили свежих кольев, где раньше их не было, натянули колючую проволоку. Ближе к деревне, опоясывая юго-восточную окраину подковой, растянули спираль Бруно. И вот либо наши саперы столкнулись с немецкими и в перестрелку вмешалось боевое охранение первого взвода, либо там происходило что-то более серьезное.
Вечером, лишь стемнело, пулеметный расчет первого взвода, усиленный двумя автоматчиками, перебрался в подбитую «пантеру».
Танк, выгоревший изнутри и деформированный взрывами боекомплекта, зиял дырами, в которые, если залезть внутрь, звезды были видны лучше, чем если просто смотреть на них с открытого пространства.
Вместе с Темниковым на нейтральную полосу пополз и связной Дикуленок.
Еще в траншее Темников предупредил:
– Если кто кашлянет или перднет, а хужей того, звякнет чем-нибудь в танке, того положу головой на приклад вот этого пулемета и сверху прихлопну малой саперной лопаткой.
Задача ясна? Лучников, – тут же напомнил он своему второму номеру, – запасные диски взял?
– Все тут, Егорыч, при мне, – отозвался из темноты Лучников.
– А ну-ка, попрыгай.
Лучников попрыгал. Ничего в его снаряжении не звякнуло, только снег хрупал под валенками.
– Молодец.
– Я их портянками переложил.
– Где ж ты столько портянок взял?
– У Гиршмана.
– Хорошо иметь в друзьях старшину. Который к тому же хитрый еврей.
– Да, Егорыч, неплохо. Старшина человек запасливый.
И обоз у него большой. Говорят, там у него даже шерстяные портянки имеются.
– Шерстяные портянки?! Ты, парень, загнул!
– Да я своими глазами видел! Настоящая шерсть! Связисты их вместо шарфов носят. Теплые!
– Ладно, ребята, хватит трепаться. Пошли. Пора. А то нашу хату немцы займут.
Лучников первым забрался в выстуженное чрево танка и выглянул в рваную продольную трещину, проделанную в башне то ли подкалиберным снарядом, то ли взрывом боекомплекта во время пожара. Вот тогда-то, залюбовавшись стенными звездами неба, необычно приблизившегося к нему, второй номер услышал глухое похрупывание снега сразу в двух направлениях.
Пригляделся, задержав дыхание и освободив из подшлемника правое ухо, которое после контузии слышало за километр мышиный писк. У всех, побывавших под бомбежкой, когда «лаптежники» прицельно бросают на линию окопов «пятисотки», слух притупляется, а порою и вовсе угасает – лопаются от перенапряжения барабанные перепонки.
