Одна в сторону, другая вверх, над головой. Растаявший снег собрался в ладонях лейтенанта лужицами мутноватой воды.
Воронцов попытался поправить его руки, но они уже окоченели. Прощай, Петров, мысленно простился Воронцов со своим взводным, в неурочный час ты нас оставляешь. Но мы еще постоим…
После того как Бальк передал раненого ротного санитарам, его тут же втолкнули в какую-то небольшую, числом около взвода, колонну разноперо одетых и вооруженных в основном винтовками людей и погнали снова к дороге. Он бежал, сжимая в руках винтовку и тупо глядя в затылок мелькавшего впереди него стального шлема, и молил об одном: только не туда, только бы не туда…
Вскоре им приказали остановиться.
Разделили на две команды. Каждая из них начала быстро грузиться на бронетранспортер.
«Гроб», в который влез Бальк, оказался латаным-перелатаным ветераном, который доехал до этих гнилых болот, должно быть, от самой Франции, от линии Мажино. Механик-водитель между тем вел бронетранспортер уверенно. И вскоре они объехали позиции артиллеристов, которые из своих приземистых орудий вели огонь куда-то вперед, в прогалы между маневрирующих и горящих танков и бронетранспортеров.
Русские ПТО стреляли уже реже. Но опасность того, что очередная трасса бронебойного или, хуже того, осколочного снаряда влепит прямо в их машину, все же существовала. Более того, когда Бальк высунул голову из-за наклонной бортовой брони и посмотрел вперед, куда предстояло через минуту-другую бежать, рассыпавшись цепью, он увидел именно такую картину: две трассы, одна за другой, окатили вспышкой электросварки мотор и борт идущего впереди бронетранспортера.
Он сразу остановился, задымил. Вспыхнул бензобак. Еще один взрыв сотряс бронированную машину. В снег, словно порванная гирлянда, полетели звенья гусениц и куски искореженной обшивки. А возможно, и части человеческих тел. Потому что никто из «гроба» так и не выскочил.
– Там никого не было, – сказал, перехватив его взгляд унтер-офицер, которого назначили командовать ими в предстоящей атаке.
– Только водитель и пулеметчик. Больше никого.
– Я – пулеметчик. Я – пулеметчик! – уже громче, почти крича, повторил Бальк и уставился на унтера. Должно быть, в глазах его была ненависть. Но он тут же овладел собой и подумал: за что мне ненавидеть его, если он такой же, как и я, и его так же, как и меня, послали в бой, под пули иванов, которые, кажется, намертво врылись в землю по опушке леса и вдоль большака, и не собираются отходить.
