Романтические бредни жен и дочерей эмигрантов оказались довольно суровой действительностью. Но Анна Витальевна сумела вписаться и в нее.
– Георгий, – сказала она ему во время последней встречи. – Я устала жить одна, в постоянном страхе быть обнаруженной большевиками. Что будет с нашим сыном, если Смерши каким-то образом выяснят, кто я на самом деле? Это такой риск.
– Аннушка, милая, – ответил он, гладя ее волосы, – я знаю, что это уже не наша война. Но мне необходимо доделать кое-какие дела.
Какие еще дела, недоумевала она, чувствуя, как к горлу подступают рыдания.
– Давай поселимся здесь, на хуторе, – уговаривала она его, целуя. – Никуда не уходи. Они тебя здесь не найдут. И меня не найдут. Ни те ни другие. Будем жить, как Сидоришины. Доживем здесь до старости и умрем в один день. И Алеша нас похоронит на песчаном берегу в березах. Уютнее и умиротвореннее кладбища, чем здешнее, я не встречала еще нигде. Ни здесь, в России, ни в Сербии, ни во Франции.
Работу в лесу она восприняла как неизбежное испытание, которое необходимо пройти с достоинством.
«Будь такой же, как все, и ни у кого не возникнет никаких вопросов: кто ты? откуда ты здесь появилась? по настоящим ли документам проживаешь? Растворись. Ты – сельская учительница, из беженцев. Твои все погибли во время бомбежки под Минском. Все». – Так наставлял ее Георгий.
Она собрала обрубленные сучья, обхватила их покрепче, чтобы ни один не выпал, пока по глубокому снегу она будет пробираться к костру.
Возле костра всегда хотелось задержаться. Хотя бы на минутку. Погреться. Ощутить кожей щек упругое тепло гудящего огня."
"Когда они только начинали валить первые сосны, очищать их и распиливать по размеру, трудно было представить, что из этих смолистых, тяжелых, как свинец, бревен и их труда получится нечто похожее на стены будущей школы. Но теперь, обходя вырубку, очищенную даже от кустарника, и оглядывая белые бревна, аккуратно выложенные на такие же белые обрезки-пенышки, Анна Витальевна уже видела очертания тех самых стен и вполне представляла, как естественно они лягут на фундамент в центре деревни у колодца.
Она смотрела на сосредоточенные лица Ивана Лукича, деда Кири, на то, как старательно, поправляя друг друга, они отбивали шнуркой, черту на очередном бревне. На то, как Петр Федорович поплевывал в ладони и снова азартно брался за выглаженное до костяного блеска топорище.
