Симптомов никаких не было, но специальное исследование показало однозначно: я тяжело болен, и как только болезнь войдет в решающую стадию, начнутся тяжелейшие головные боли, затем расстройство памяти, затем расстройство мышления, затем смерть. Можешь себе представить, о чем на самом деле я думал, пока ты пытался устроить со мной битву самцов.
Муза была в командировке, и мне пришлось ждать ее возвращения, чтобы все рассказать. Не сообщать же такие вещи по телефону… Мы тогда долго разговаривали и решение принимали вместе: как только я почувствую, что «началось», я уйду.
Я не хочу терпеть мучительную боль и не хочу, чтобы моя любимая жена терпела рядом с собой теряющего разум умирающего мужа. Так будет лучше и правильнее.
У тебя может возникнуть вопрос: почему именно так? Почему в день сорокалетия? И почему письмо нужно отдать именно через два месяца, а не сразу, чтобы никто не подозревал убийство и не терзал родных бесконечными допросами? Я мог бы ограничиться просто предсмертной запиской, но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы уйти, ничего не объясняя и не попрощавшись.
Ты избегал меня по вполне понятным причинам, но я не обижаюсь. То, что я делаю, может показаться чудовищным и отвратительным, если не понимать, что мною движет. Я не пытаюсь оправдаться. Я очень ценю тебя, я благодарен тебе за Дануську и чувствую свою вину перед тобой. Ты, конечно, и так все узнаешь, но мне хочется, чтобы ты узнал первым. И узнал не от кого-то из «моих», а от меня самого.
Считай, что это прощальный жест уважения к тебе.
Я не люблю свою родню. Не знаю, заметил ли ты это, но это так. Не стану грузить тебя подробностями своей жизни, скажу лишь несколько слов, чтобы ты понимал, как я к ним отношусь. Я рос в семье изгоем. Как-то так получилось, что в нормальной советской семье появился мальчик, который не понимал, почему нельзя говорить правду и почему обязательно надо врать. Этот мальчик не хотел понимать, что есть правила игры, которые надо соблюдать, чтобы всем было удобно.
Он не хотел признавать существование понятий «так принято», «так полагается», он требовал объяснений: почему принято именно так и почему именно так полагается. А объяснений ему не давали, только все время ругали и наказывали. И он совершенно не понимал, за что его все время ругают и наказывают. Ему стали говорить, что он – бессердечный, эгоистичный и злой, что он подлец и мерзавец и что из него не вырастет настоящий человек.
