Или это заслуга Ларисы Анатольевны?
– Нина, можно мне кофе? – негромко попросила Елена.
Нина кивнула и, не произнеся ни слова, вышла. Время бежало с безжалостной быстротой, и я ринулся в бой, отметая все приличия.
– Давай возьмем твой кофе и пойдем ко мне. Ну чего мы будем тут сидеть, как маленькие?
– Разве здесь плохо?
– А чего хорошего? В любой момент кто-нибудь войдет и сядет, нам с тобой даже поговорить толком не удастся. Не хочешь ко мне – пойдем пить кофе к тебе. Но только не здесь.
Нина принесла кофе, Елена медленно, словно специально тянула время, положила ложечку сахара, размешала, сделала маленький глоточек, снова потянулась за сахаром.
Похоже, она не торопилась принимать мое совершенно недвусмысленное предложение. Не торопилась или не хотела? Может, я действую слишком топорно? Мой алгоритм рассчитан на активных московских девах, и, возможно, он не срабатывает, когда дело касается матерей-одиночек из провинции.
– Лена, – я протянул руку через стол и накрыл ладонью ее пальцы, – сегодня в машине ты была совсем другой.
Ты смеялась, радовалась, у тебя глаза сияли. А теперь ты какая-то потухшая. Я хочу, чтобы ты всегда была такой, как сегодня утром. Что я должен сделать, чтобы ты снова улыбалась? Если я тебя чем-то обидел, ты скажи. Я извинюсь, учту и больше не буду. Мне кажется, на тебя вся эта обстановка, – свободной рукой я показал на стены столовой, – как-то угнетающе действует. Ты здесь зажатая, затравленная какая-то. Дело в этом, да? Хочешь, уедем отсюда? Поедем ко мне домой. У меня время до пяти.
Поехали?
На ее лице проступили нежность и благодарность, которые я так хотел увидеть, и губы ее вздрогнули, словно она собирается что-то сказать…
Дверь, благоразумно и предусмотрительно закрытая мною, распахнулась, и в проеме я увидел массивную фигуру папани. Лена испуганно выдернула пальцы из моей руки и побледнела. Папаня же, напротив, налился багровым румянцем.
– Это… что? – Он ткнул пальцем в то место, где только что на столе лежали две ладони, а теперь оставалась только одна – моя, ибо я в отличие от Елены свою руку не отдергивал.
Зачем? Что плохого я делал? Юлю трогать не велено – я выполняю. А насчет Елены базара не было. Если нельзя – надо было предупредить. Но, положа руку на сердце, придется признаться, что даже если бы меня предупредили, это ничего не изменило бы. Я действительно влюбился, и в том состоянии меня трудно было бы остановить.
Я не счел нужным ничего отвечать, поскольку вопрос папани показался мне чисто риторическим.
