«Аня, ты не посолила», — сказала Наташа, и одновременно голос позади меня сказал совсем уже громко «и не постеснялась же, при живой-то жене», и только тогда я наконец поняла, и заставила себя накрыть кастрюлю — спокойно, беззвучно, и только потом повернуться и пойти к выходу.
На веранде я привычно сунула руку в карман и достала все ту же, вчерашнюю, пустую пачку, и смяла ее, и бросила себе под ноги.
На вытоптанной площадке между домами стояли теперь все три наши машины, беззащитные в дневном свете, — вокруг прогуливались несколько местных жителей, то и дело как бы невзначай пытаясь разглядеть через тонированные стекла содержимое багажников. Это было бы смешно — случись этот нелепый, дурацкий разговор в другом месте, где угодно — я бы только посмеялась, я бы сказала — не ваше дело, да кто вы такие, посторонние скучные курицы, я три года живу с ним рядом — каждый день, каждую ночь, я знаю, какое у него лицо, когда он спит, когда сердится, и умею сделать так, чтобы он улыбнулся, я слышу его мысли и вижу, что каждый из этих дней — абсолютно каждый — он счастлив, и потому именно я его настоящая жена, и никакая оплодотворенная яйцеклетка — будь их хоть три, хоть десять — вообще не имеет к этому отношения.
По крайней мере, теперь у меня точно не будет искушения здесь остаться — господи, сделай так, чтобы нас отпустили, пожалуйста, их тридцать четыре, а нас — всего девять, но если они скажут мне еще хотя бы что-нибудь — я точно ударю какую-нибудь из этих неприятных баб, я просто не смогу удержаться.
Входная дверь приоткрылась, и в проеме возникло Ленино улыбающееся лицо.
— Анька, ну чего ты, — сказал он весело. — Расстроилась, что ли? У них тут телевизоров нету, сама подумай, сериалы отменили, делать нечего, пойдем-ка обратно, пойдем, замерзнешь.
— Я не пойду, Лень, — сказала я вяло, — поешьте там без меня, я Сережу подожду.
