Но они же явно военные, сказал Андрей, по крайней мере те, с автоматами; эти — да, согласился Сережа, и Иван этот Семеныч, и еще несколько, которых мы пока не видели — у них там в поселке пограничная комендатура, это здоровенный поселок, тысячи три народу, своя больница, школа — болеть там начали почти сразу, кто-то привез заразу из Медвежьегорска, и через неделю карантин уже можно было не объявлять, да и не было у них приказа — объявлять карантин; последнее, что им приказали, — ограничить перемещения, понимаешь, они же здесь не границу охраняли, незачем такую границу охранять, попробуй пройти по тайге восемьдесят километров через зону отчуждения, через заброшенные сорок лет деревни, они, в общем-то, никакая и не застава, никаких тебе солдат-срочников, ничего — просто комендатура; в общем, когда отключили телефоны, их спецсвязь продолжала работать, и последний приказ из Петрозаводска был — никого не пускать дальше, к финнам, и все, понимаешь, и все.
Они, наверное, больше все равно ничего поделать не смогли бы — слишком их было мало, а когда началась паника и народ рванул в разные стороны, у них был выбор — выполнить этот приказ и остаться, и попробовать заставить весь этот трехтысячный поселок остаться тоже, ну или загрузить в «шишигу» все, что они смогли собрать, — топливо, оружие, провиант, взять свои семьи и, не знаю, соседей, и уехать сюда, на озеро, на эту турбазу, не дожидаясь, пока наступит настоящий пи…ец, который, конечно, в любом случае наступил, мы же видели.
А куда подевались остальные, спросила Марина. Да кто их знает, ответил Сережа — здесь связь уже не работает, передатчики у них помощнее наших, но это место слишком уже далеко. Кто-то, может быть, и остался там, в поселке, кто-то двинул дальше, к озерам, и потом, они уже болели, очень многие успели заболеть в самом начале, так что… он что-то говорил про вторую группу, которая должна была выехать позже, что-то они там не успевали собрать, я не совсем понял — но, в общем, больше никто сюда так и не добрался.
Эта турбаза здесь стоит уже полтора года — и про нее много кто знает, но мы — первые, кого они увидели за две недели. Очень может быть, что больше просто никого уже не осталось.
И тогда я спросила:
— Так почему ты думаешь, что нам нельзя остаться здесь, с ними?
— Их тут тридцать четыре человека, — просто сказал Сережа. — А нас — только девять. Я считаю взрослых.
